Я спросил:
— Разве профессора Питкинса скальпировали?
Он сказал, нет, но это бы следовало; потому что профессор такая дрянь, что скальпирование еще слишком хорошо для него.
Джек был так занят латинским уроком, что я пошел назад в столовую. Ножи лежали на столе, по одному у каждой тарелки. Я взял один ножик и подкрался к профессору тихо, как мышь. Я провел ножом вокруг его головы, как, я читал, это делают краснокожие — и снял с него скальп, очень медленно, чтобы он не проснулся.
Потом я на четвереньках пополз по ковру, точно по траве. Он не проснулся; я проскользнул в холл, вскочил и побежал в длинную комнату, где учились мальчики.
— Ух, ух! — вопил я, но не смел кричать слишком громко. — Я снял с него скальп! Если бы у меня был пояс, я бы привесил к нему скальп!
Ну, и подняли же мальчишки гвалт!
— Ура, да здравствует Жоржи!
— Тебя исключат!
— Профессор страшно рассердится!
— Как это ты посмел?
— Спрячь его, Жоржи!
— Покажи, как он выглядит!
Япоказал парик всем. Нас это страшно забавляло. Я примерил его и все остальные его тоже надевали. Потом его снова надели на меня, поставили меня на высокий стол и закричали: «Читай лекцию, Жоржи!». Я заложил руку за спину, точно профессор, откашлялся и сказал:
— Гм! Я хотел бы сегодня обратить ваше внимание на царство животных, которые бывают различных размеров и видов. Слон, например, гораздо больше блохи, но блоха превосходит его в прыганье. Я бы не хотел, чтобы слон прогуливался по моей спине, когда я сплю. Господа, не буду вас более задерживать сегодня, потому что знаю, что вам хочется: забросать снежками Жоржи Гаккетта, самого маленького ученика в этой школе.
Потом они помогли мне сойти. Джек Банс шепнул мне, чтобы я вернул парик; я ответил, что хочу это сделать. Но как раз, когда я скатывался, по перилам, профессор очень быстро вошел в холл. Я, право, не мог остановиться. Носок моего башмака попал ему прямо в рот и зубы его выпали. Это уже было совсем глупо. Я не знал, что его зубы могут выпасть, да и не виноват в этом. Пока он поднимал свою фальшивую челюсть, я побежал наверх, в комнату и поскорее бросил парик в печку, потому что профессор был так сердит, что я не мог решиться сказать ему, что срезал парик с его головы. Сверху его голова выглядела, как яйцо страуса, которое привез мой двоюродный брат. Он спросил меня, где его парик. Я спросил его, не думает ли он, что виновата кошка. Он стал так трясти меня, что я заплакал, а потом сказал, что, может быть, индейцы вздумали снять с него скальп, когда он спал.
О, как мрачен был его взгляд!
Он созвал всех мальчиков. Ни один не мог сказать ему, куда девался его парик. Я сказал: может быть, крысы утащили его в норку. Он приходил все в большую ярость, а потом начал чихать. Когда я услышал, что он чихает, мне стало жалко, что я сжег его парик. Я не знал, что взрослый человек так легко может получить насморк. Я сказал ему, чтобы он лучше лег в постель и положил на голову горчичник. Он сказал, что если бы это не случилось так скоро после праздников, то он закрыл бы школу, такие несносные мальчишки заслуживают наказания. Он почти уверен, что это сделал я; он скоро это узнает, и тогда — горе виновному!
Я вспомнил, мама говорила мне, что дурно говорить неправду. Я проглотил слезы и сказал: «Другие мальчики не виноваты, это сделала кошка. Я видел, как она с ним играла, когда пошел вниз посмотреть, спрятала ли Бриджет пирожное, и сказать ей, чтобы она лучше его спрятала, чтобы кто-нибудь им не полакомился.»
Профессор надел свои очки и с минуту смотрел на меня ужасно пристально, точно я был червячок, которого рассматривают в микроскоп. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Нужно было заговорить о чем-нибудь другом, и я спросил его: «Вы так и родились лысым, господин профессор? Ваша кормилица забыла дать вам зубы? Отчего она не принесла вам пару глаз с пожизненным ручательством за прочность? Тогда вам не нужно было бы надевать стекла, чтобы рассмотреть мальчика моего роста. Мне очень жаль, что у вас насморк, но не думаете ли вы, что вы уже настолько стары, что могли бы умереть, не делая из-за этого скандала?»
Он покраснел, как рак, и ужасно сморщил лоб, — кажется, он хотел сказать, что-то очень строгое, потому что начал так:
— Ты самый дерзкий маленький — апчхи! — которого я когда-либо — апчхи!
