Дневник провинциальной дамы полностью

Гляжу на себя в зеркало и мучительно напрягаю воображение, пытаясь представить, что миссис К-К скажет обо мне мужу, когда вернется домой. Этот полет фантазии совершенно лишает меня сил. Не хочется признавать, что это как-то связано с исключительной биографией Памелы Прингл, неизвестной мне до сего дня. То, что наши жизненные пути очень сильно разошлись с той далекой встречи у реки, – неоспоримый факт. Не представляю, какие обстоятельства вынудили бы меня расстаться с двумя мужьями подряд, но почему-то сильно огорчена неизбежным выводом, что вероятность такого поступка в моем случае практически нулевая.

Пишу Роуз, что приеду к ней на неделю и посмотрю школы для Вики, но не могу обещать, что выберу какую-либо из них.

21 июня. В полученной корреспонденции оплаченные счета приятно и непривычно преобладают над неоплаченными.

Собираю вещи и объясняю Роберту, что после Лондона еду в Брюссель на международную Литературную Конференцию. Он, похоже, не понимает, и я повторяю объяснения. Увы, чем дальше, тем больше они похожи на жалкие оправдания, а не на твердые и продуманные доводы.

Мадемуазель спускается вскоре после завтрака и прохладным тоном пространно сообщает, что Хотела бы Поговорить со мной, когда у меня найдется десять минут. Говорю, что они найдутся прямо сейчас, но она отвечает, что не хочет déranger la matinée[207] и лучше подождет. Провожу утро в крайне неприятном ожидании разговора и ни о чем другом думать не могу.

(NB. Знаю, что это по-детски, но никак не могу избавиться от всеобъемлющего чувства вины.)

Разговор с Мадемуазель происходит после обеда и оправдывает все неприятные ожидания.

(NB. Распространенная максима «все было не так плохо, как ожидалось» снова оказывается полной чушью.)

Главные выводы, сделанные из этого крайне тяжелого разговора: (а) Мадемуазель pas du tout succeptible, tout au contraire[208]; (б) она глубоко blessée, froissée и agacée[209]; (в) она вынесет любые унижения и лишения, если хотя бы ужин ей начнут подавать вовремя.

Неожиданное привнесение в ситуацию нового элемента окончательно лишает меня самообладания, и мы обе плачем.

В промежутках между всхлипываниями констатирую, что мы обе желаем Вики только лучшего. В доказательство этого Мадемуазель предлагает порезать себя на мелкие кусочки, и мы решаем пока отложить дальнейшее обсуждение.

Своими переживаниями французы изматывают не только себя, но и окружающих, а еще обладают явным талантом доводить других до такого же накала эмоций.

Интересно, как бы отреагировал на такой разговор Роберт, но раздумывать об этом нет сил.

23 июня. Испытываю величайшее облегчение от того, что я наконец-то в Лондоне. Роуз при виде меня первым делом спрашивает, не умер ли кто. Рассказываю, какая атмосфера преобладает в доме в последнее время. Роуз уверенно заявляет, что вполне меня понимает и что чем быстрее я сделаю перманент, тем лучше. Следуя этому совету, тут же записываюсь к парикмахеру.

Идем посмотреть на Чарльза Лоутона[210] в «Отсроченном платеже»[211], и я окончательно утверждаюсь во мнении, что он – самый умный актер, которого я видела. На английской сцене, космополитично уточняет Роуз. Я многозначительно поддакиваю, хотя (надеюсь, Роуз этого не понимает) мое знакомство с другими «сценами» сводится к «Герцогине Герольштейнской»[212] в детстве в Булони и Сашá Гитри[213] в Париже одиннадцать лет назад.

24 июня. Роуз везет меня в школу, которая мне «скорее всего, не понравится». Я спрашиваю, зачем тогда туда ехать. Роуз отвечает, что нельзя пренебрегать ничем – надо же «оценить диапазон».

(Совершенно нерациональный подход, если подумать, но пока удовлетворяюсь этим ответом.)

Едем на поезде к большому просторному зданию красного кирпича. Оно стоит на холме, и к нему ведут дорожки, засыпанные желто-охристым гравием, который я не люблю. Во внешнем виде директрисы преобладают красно-коричневый и канареечно-желтый цвета, что невольно вызывает ассоциацию с ею же возглавляемым учреждением. Она бодро встречает нас в большой и холодной приемной. Ловлю взгляд Роуз и вижу, что первое впечатление у нее тоже неприятное, и мы обе понимаем, что нам Это Совсем Не Подходит, но тем не менее вынуждены зря тратить утро на осмотр классных комнат (светлых, но холодных), дортуаров (жутковато опрятных и с казенными красными одеялами) и гимнастического зала с опасными на вид спортивными снарядами.

Дети выглядят здоровыми, кроме одной девочки с повязкой на ноге. Я спрашиваю директрису, что случилось, и она небрежно отвечает, что, мол, девочка обожглась, а вообще она родилась в Индии. (Какая связь у этого события по меньшей мере десятилетней давности с нынешним случаем?)