Дневник провинциальной дамы полностью

Встаем с мест в одиннадцать часов. Предлагаются танцы. Пытаюсь тихо уйти с мечтами о раздевалке, такси, постели, но меня перехватывает Эмма и говорит, что так дело не пойдет, я должна потанцевать. Робко отказываюсь, но она удивляется почему. Единственно правильным ответом было бы, что у меня раскалывается голова и мы с коллегами друг друга не интересуем. Разумеется, я не пускаюсь в подобные откровения, и в результате Эмма пристраивает меня в партнерши молодому американцу. Предупреждаю его, что очень плохо танцую, он же говорит, что никто не поспевает за ним в фокстроте. Оба утверждения оказываются правдивыми. Возвращаюсь в Отель в подавленном состоянии и напоминаю себе, что С Возрастом Не Поспоришь.

8 июля. Не без радости сажусь на пароход. Неожиданно начинает болеть горло, хотя как оно может не болеть, если целую неделю пытаешься перекричать собратьев по Литературному Клубу.

Эмма, едущая со мной, говорит, что уйдет в поход по Уэльсу на весь месяц, и предлагает присоединиться к ней. Жизнь в палатке и никакой другой еды, кроме бананов и молочного шоколада. Конец фразы немедленно вызывает определенные ассоциации, и я рассеянно замечаю, что детям бы понравилось. Эмма обижается и спрашивает, мол, неужели я намереваюсь провести всю жизнь между детской и кухней. Мой закономерный ответ, что мне это нравится, провоцирует оживленную и довольно неприятную дискуссию. После этого Эмма меня избегает, и я оказываюсь в обществе невыносимого автора романов, который увлечен темой Плотской Любви. У него много есть что сказать по этому поводу, и мы просиживаем на палубе несколько часов. Наконец он выражает надежду, что не слишком утомил меня, и я, к своему невероятному ужасу, вежливо отвечаю, что вовсе нет, после чего он, естественно, возобновляет свой рассказ.

Чувствую, что начинаю окоченевать. Все мысли только о том, как бы улизнуть, но возможности все не представляется. Наконец бормочу, что замерзаю (на самом деле уже замерзла), и романист предлагает гулять кругами по палубе и рассказывает о жутчайших брачных традициях, практикуемых в малоизвестных племенах другого полушария. Задаюсь вопросом, перестанет ли он болтать, если я прыгну за борт. Почти готова проверить эту гипотезу на практике, но тут из-под пледов на шезлонге показывается Эмма и говорит, что надо же, вот где я, а она повсюду меня ищет.

С глубокой признательностью опускаюсь на соседний шезлонг. Романист уходит, пообещав, что по возвращении в Лондон обязательно пришлет мне книги. Не могу вспомнить ни одной, но абсолютно убеждена, что их нельзя поставить на полку рядом с приличными авторами.

Эмма настроена благостно, говорит, что совсем не хотела сказать ничего такого (к этому времени я почти забыла, что такого она сказала, но не признаюсь в этом), и уверяет, что мне необходимо выспаться. Затем рассказывает о трилогии, которую замыслила написать и опубликовать к 1938 году, и делится своим мнением о Бертране Расселе, сочинениях Стравинского и теории относительности. В час ночи мы идем искать свою каюту, и последнее, что я слышу, – заверения Эммы, что мне не нужно бояться влияния американской драматургии на английскую сцену…

9 июля. Снова в Лондоне, но сначала приходится выдержать долгую череду разговоров со светилами литературы.

(Вопрос: Существует ли непосредственная связь между литературным талантом и неумеренной тягой к разговорам? Если да, то разве не должны граждане, радеющие за интересы общества, открыто об этом заявить? Уточняющий вопрос: Как?)

Расставание с попутчиками сопровождается чувством неизмеримого облегчения и совершенно неискренними сожалениями.