До чего всё старо в мире! То, отчего стреляются теперь -- сказано уже тысячелетием раньше...
Мне скучно, бес. (Фауст) {*}
{* Первая реплика пушкинской "Сцены из Фауста".}
29 августа. {Дата этой записи повторяет предыдущую.}
Все антиномии Канта сразу выскочили из головы, при известии об осуждении Дрейфуса {Альфред Дрейфус (1859--1935), капитан французской армии, еврей. В 1894 был несправедливо обвинен в шпионаже и осуждён на пожизненную каторгу. Под давлением общественности в 1899 году был помилован, а в 1906-м -- полностью реабилитирован.}.
Что теперь?! Совершилась величайшая историческая несправедливость! Позорное обвинение остается в силе... да падёт на голову этих подлецов-судей вся кара земли и неба! Право, -- после этого, если и стоит жить, то разве лишь для того, чтобы бороться во имя торжества правосудия. И что за дело обвинённому, если его приговорили к 10 годам заключения, вместо пожизненного?! <...>
Ничем иным не может быть мотивировано это осуждение, как только боязнью судей-офицеров -- оправданием Дрейфуса -- осудить своих генералов,
"Новости" {Имеется в виду издание "Новости и Биржевая газета".} или лекции? Там стенографический отчет, а тут -- субстанции, категории... Право, я не в состоянии буду сдать экзамен, до того меня взволновало это событие, хотя из предыдущего No уже можно было предвидеть исход. И, точно нарочно, до экзамена остается один день, а у меня повторен всего 21 билет из 59, причем труднейший отдел остается за флагом -- весь Кант...
Вот 2 месяца, изо дня в день, с напряжённым вниманием читаешь газеты... Неужели же правосудие остается побеждённым, неужели на пороге XX столетия история Франции будет заклеймлена преступлением? Справедливость! -- вот моя религия, -- религия справедливости! С самых ранних лет первое, что стало выделяться в моём сознании, -- была справедливость; во имя её я отстаивала и боролась за своё человеческое право образования <...>.
15 сентября.
<...> Нет, не суждена мне дружба ни в родственном кругу, ни в товарищеском... Несчастная странница -- одинокая душа -- чего же ты ищешь?!
И невольно приходит в голову сюжет для повести или рассказа... Содержанием книжки служило бы всё пережитое за эти годы: знакомство с миром науки, потом -- искание чего-то, неудовлетворённость, потеря веры, знакомство с Неплюевским братством, описание этого уголка, где жизнь построена на идеальных основах, наконец, -- ясное сознание невозможности какой бы то ни было веры, двойственное сознание -- привязанности к этим людям идеи, и невозможность вполне слиться с ними -- приводящая к самоубийству над книгою Лукреция "De natura rerum". Это было бы в своем роде "Годы странствования", но не Вильгельма Мейстера {"Годы странствий Вильгельма Мейстера" -- роман И. В. Гёте.}, а никому не ведомой курсистки.
Мне страшно сделалось, когда я увидела, какую волю дала я своей фантазии. Ещё рассказ небольшой написать -- позволительно, -- но, чтобы потратить столько времени даром, чтобы написать нечто большее, нежели рассказец -- это уж никогда! никогда! И всего досаднее, что разыгравшаяся фантазия отрывала от занятий, от философии и уносила далеко-далеко, действительно -- "в мир идей".
Если бы "вечное блаженство", о котором так твердят все религии, состояло в творчестве -- о, тогда я понимаю его! Это воистину блаженство, и человек, обладающей этим блаженным даром, -- блажен уже и в этой жизни.
Если б я могла написать всё, что приходит в голову? Да беда в том, что всё только и ограничивается игрою фантазии, а с пером в руках выходит сущий нуль. Это значит, что я ни к чему не пригодна.
18 сентября, 10 ч. веч.
Я окончила курсы. <...>
Теперь мы на пороге жизни... среди полного разгрома вступаем в неё. Точно молния ударила и разбила наш курс, и вот -- кто куда... <...>
А сколько вышло замуж нынче весною! На экзамене латинского языка я просто считала кольца обручальные. Нынешнее студенческое движение много способствовало сближению учащихся и повело к бракам. Правительство должно приветствовать такие результаты движения: оно повело к усилению семейного начала. <...>
Сегодня И. А. Шляпкин сообщил мне, что из нашего коллективного перевода небольшой книжки "Скандинавская литература и ее современные тенденции", Марии Герцфельд {Вышла в свет в 1899 г.}, цензура не пропускает 8 страниц, а их-то всего с небольшим сто, или даже меньше. Ужасно досадно стало. Воспользовавшись случаем, я спросила И. А., когда можно будет приехать к нему проститься -- и голос мой вдруг задрожал... Я едва могла выслушать его приглашение к себе в имение и поспешила отойти к вешалкам, чтобы скрыть слёзы, невольно выступившие на глаза.
