«Откажет! – думала я, – нечего и спрашивать!» Но уходить было невозможно. Министр все приближался к концу полукруга, где стояла я. Вот он подошел к молодому человеку во фраке, совсем близко от меня, и отрывки разговора можно слышать ясно. – «Я явился сказать вашему высокопревосходительству, что все заявленное обо мне… ложь…» – тихим взволнованным голосом заговорил проситель. Министр не дал ему продолжать: «Позвольте… вы уже на втором месте… и о вас я снова слышу жалобы… вы ни с кем не можете ужиться». Молодой человек перебивает, возражая что-то, я не могу разобрать его слов… но рука властно поднимается: «Позвольте!.. итак, я не могу принять вас более на службу по Министерству юстиции; а пособия в виде выдачи годового оклада жалованья – нигде и никогда не выдается при таких случаях». Короткий поклон, и молодой человек проходит мимо меня, лицо его спокойно, но – почем знать? – какую бурю унес он в душе? каково чувствовал он себя после двойного отказа: не выслушали его оправдания и не дали денег? Очевидно, и то и другое было для него не существенно важно. Но я вспоминаю, как этот же самый субъект сидел передо мною, и чувствую вдруг некоторое удовлетворение, что один из этих имеющих преимущества перед женщинами и так явно их здесь высказывавший – свержен, лишен части своих прав и уходит побежденным. Виноват ли он или нет, – трудно сказать; его миндальная физиономия не внушает доверия, министр же судил таким тоном, как будто бы сам он – непогрешим.
Стоявшая со мной дама просила его о помиловании, и он тотчас же отпустил ее и обратился ко мне. Несколько путаясь от желания высказать как можно короче – я спросила его о юридическом образовании женщины и возможно ли применить свои познания к делу. – «На это я могу вам ответить справкой из закона, по которому женщинам запрещается заниматься адвокатурой. Кроме того, этот вопрос рассматривался в комиссии и был решен отрицательно». Я сочла нужным объяснить ему, что спрашиваю потому, что осенний семестр начинается за границей и тратить даром время на изучение юридических наук мне бы не хотелось. «Вот, можете сами справиться в законе. Во всяком случае я бы вам не советовал», – закончил разговор министр, направляясь к другой даме. Я поклонилась и вышла.
На душе было смутно, скверно и тяжело от сознания своей зависимости, своего рабства… «Запретили»… Мужчинам легко решить этот вопрос. Но отчего запретили? – Потому что мы – женщины? – и в эту минуту я готова была ненавидеть свою любовь к родине, удерживающую меня здесь. Она одна мешает мне переменить подданство, уехать в ту страну, где женщина наиболее свободна.
Мне вспомнились образованные крепостные. Не в таком ли положении отчасти находимся и мы? Недаром же нам не дают изучать права.
Вчера вечером скончался М. Н. Капустин. Я была сегодня на панихиде… Лицо покойного нисколько не изменилось. Вот он лежит спокойный, неподвижный, – и та рука, которая подписала разрешение на моем прошении о поступлении на курсы, – уже не шевельнется более. С каким-то невыразимо глубоким чувством смотрела я на лицо умершего; мне вспоминалось близкое прошлое, всего за четыре года назад, вспомнился мой разговор с ним, – и все тяжелое время перед поступлением на курсы. Чувство благодарности живо в моей душе, хотя и сознаю, что Капустин, в сущности, обязан был принять меня на курсы и он сделал только то, что должен был сделать; но его два письма к матери, его старания добиться ее согласия – все это глубоко тронуло меня, и я никогда в жизни не забуду светлый, благородный образ действия Капустина.
Согласно последней воле покойного, на гроб не возлагается венков, но они все-таки есть и сложены сбоку, у стены; среди них и от университета, и «от профессоров, администрации и слушательниц В. ж. курсов».
У меня всегда было желание иметь его фотографическую карточку с автографом; но этому желанию, как и многим моим сильным желаниям, не суждено было осуществиться. Два года назад, на акте, я лично просила Капустина дать свою карточку – он любезно согласился и потом, конечно, забыл. Теперь приобрету сама его портрет и поставлю на свой письменный стол.
10-го, вечером, в Пскове я гуляла с Л-тиным и рассказывала ему свое поступление на курсы. Я никогда и ни с кем не говорила об этом – и вся взволновалась, и тяжело было мне вновь коснуться душевной раны; и оказывается, в это время М. Н. уже умирал… И всегда у меня было какое-то предчувствие, что с окончанием курсов – кончится и жизнь того, с кем связано так тесно мое поступление на них…
Спокойствие смерти… Хорошо оно, когда человек умер, прожив жизнь недаром… Капустин… не знаю о нем как об администраторе, но для наших курсов он сделал много. Сколько курсисток обязаны ему своим приемом сверх комплекта! при нем число слушательниц дошло до 900 с лишком – немного не хватало до прежней цифры.
Он умер; но что ж? Ведь мое благодарное чувство к нему умрет со мною. Это своего рода молитва… Поклонясь гробу – я перекрестилась… зачем?
Завтра надо пойти на вынос.
