Юлинька М. принарядилась и, по обыкновению, болтала без конца. Изящная, тонкая и высокая Д. вполне подходила в качестве депутатки, и К. тоже. Я оделась в темное платье с кружевным шарфом на шее, – должно быть, было вполне корректно, так как заслужила замечание Д., что из всех их у меня наиболее депутатский вид. А между тем я никогда не была депутаткой… но смутное чувство уверенности, что я смогла бы быть представительницей и защитницей интересов товарищей, не оставляло меня. Решено было, что я скажу сначала несколько слов профессору и передам адрес Юлиньке для прочтения и передачи. Нельзя сказать, чтобы на душе у меня было хорошо. За адрес Гревсу мне нечего было бояться – он был исполнен безукоризненно с художественной стороны, и текст, хотя и длинноватый, дышал теплотою и искренностью; текст адреса Карееву был написан мною, и я ясно сознавала все его недостатки: «Николай Иванович! С чувством глубокого сожаления узнали мы, что Вы принуждены прекратить чтение лекций в университете и на курсах. Мы теряем в Вас не только профессора, выдающегося представителя науки, но и человека, в котором всегда находили сочувственный отклик наши нравственные и материальные нужды. Примите, глубокоуважаемый профессор, выражение нашей искренней признательности за все сделанное Вами для русской науки и учащейся молодежи». Написано было сдержанно, ясно, кратко и, в сущности, вполне честно, без всякого преувеличения выражая наши чувства по поводу потери Кареева, но… пожалуй, уже чересчур кратко. Кроме того, не было подчеркнуто значение его сочинений, не было сказано, что они навсегда останутся для нас источником знания и проч., – это все надо было бы сказать, да не было сказано.
Мы пришли и разделись в прихожей. Кареев вышел к нам, и, войдя в зал, я обратилась к профессору с коротенькой речью; содержание ее приблизительно было такое: «В день нашего курсового праздника, в который мы привыкли видеть Вас среди нас, глубокоуважаемый профессор, мы приходим к Вам, чтобы выразить чувство бесконечного сожаления о том, что Ваша долголетняя связь с молодежью насильственно прекращена». Я хотела сказать это как можно глаже, лучше, но, как водится, последняя фраза вышла у меня не очень-то литературно сказанной, и я поспешила окончить: «Мы являемся к Вам в качестве депутации от всех наших товарищей». Прибавив еще какие-то слова, передала адрес Юлиньке. Та спокойным тоном прочла адрес.
Кареев, слегка наклонив голову, заложив руку за борт сюртука, неподвижно стоял перед нами; он был, как всегда, величествен и спокоен, и я тщетно старалась уловить на его лице следы какого-нибудь душевного движения. Юлинька передала ему адрес, он пригласил нас сесть. «Да, я надеялся, что еще буду продолжать чтение лекций на курсах, предполагал даже открыть специальный курс, и вот… не пришлось», – сказал он. Так как из всех присутствовавших он знал только одну меня немного в лицо, то и обратился ко мне с вопросом, что делается у нас на курсах. Я отвечала, что лекции г-на Гримма посещаются мало, что мы никак не можем забыть нашей потери; перед каждой вечеринкой поднимается история – приглашать или не приглашать г-на Гримма, так как, к сожалению, среди наших товарок находятся люди, готовые пригласить на том только основании, что он читает лекции. Мне было стыдно сказать эту правду, но Кареев, конечно, мог понять, что эта кучка не велика во всяком случае. «Вопрос был решен так, – продолжала я, – ему продали билет на вечеринку на общем основании; но вам и Гревсу будут присланы почетные билеты на дом». – «Будьте так добры, скажите той, которая будет у меня с билетом, чтобы она оставила мне свой адрес», – сказал профессор. Потом заговорили об акте… – «Хотя я и получил приглашение, но вы понимаете, конечно, что не могу быть у вас. Жена моя будет, как член комитета. Но я не пойду, так как могу же встретиться с директором, который меня уволил, и с министром. Я ничего не имею против директора, но как с человеком, уволившим меня, – встреча невозможна». Мы выразили сожаление, что не увидим его. Разговор продолжался еще несколько минут… Всегда нетерпеливая и церемонная Юлинька поднялась первая, мы тоже все встали и простились.
Я дошла до такого состояния, что уже не сплю большую часть ночи, вся вздрагиваю при каждом шорохе, засыпаю только под утро…
Холодно… Сквозь окна едва пробивается тусклый свет серого дня… Грязные обои, маленький столик вдоль стены, кровать, занавеска для платьев, небольшая печка в углу, стул, умывальник – вся эта обстановка на пространстве трех аршин в квадрате – вот моя комнатка, – cabinet, как по-здешнему называют… Света мало, воздуха тоже, зато самая дешевая во всем нашем маленьком пансионе…
Хозяйка – швейцарка родом – предобрая, утешает меня:
– Вам нехорошо, мадемуазель? Болит голова? Ну что ж делать! Это пройдет…
