К несчастью – не проходит, а все усиливается. И однако, у меня нет никакой физической болезни – так что нечего рассчитывать ни на избавление смертью, ни на то, что ее опасность вызовет реакцию, борьбу организма. Я совершенно здорова и в то же время не пригодна ни к чему… хуже всякой больной. Делаю все как-то машинально… И бумаги переписывала, и прошение подавала о приеме на юридический факультет… А выйдет ли толк какой-нибудь из этого, раз я не в состоянии работать?
Кажется, опять начинается со мной старая история. Опять это ужасное состояние. Оно подкрадывается так тихо, так незаметно, будто ядовитая змея… А я уже чувствую ее жало.
Точно обруч какой сжимает голову, сначала слегка, потом сильнее и сильнее… Ничего не хочется делать, читать, работать – сил нет, умственных сил… Эта проклятая головная боль уничтожает их. И от сознания своего бессилия, своей неспособности к работе – отчаяние, ужас. Душа вся болит, в ней нет живого места – и тоска безграничная, отчаяние страшное охватывает ее…
Чего-чего я не делала, чтобы вылечиться! Ко скольким знаменитостям обращалась в Петербурге… Нам, учащимся, это ничего не стоило. Придешь – знаменитость слегка выслушает, потом промычит: «мм… отдохните»… сунет рецепт, с достоинством отклонит деньги!.. Я заказывала лекарства, ездила на отдых, на морские купанья; пока лечишься – как будто бы и ничего… новые места, впечатления – развлекают… Но потом – опять, опять то же. То слабее, то сильнее, – смотря по обстоятельствам.
Когда кончила курсы, думала – год отдохну, брошу книги, занятия – авось оправлюсь. Пока перемена места и впечатлений – мне легче. Возвращаешься к старым местам, к старым воспоминаниям и делам семейным – опять хуже… Но ведь нельзя же всю жизнь путешествовать?! Особенно больно и плохо делается мне, когда вспоминаю о Вале, об ее браке… Вот уже тогда поистине можно сказать: вы, воспоминанья, – не мучьте меня!
Они меня именно мучат…
Страшное сознание своей вины вновь встает перед совестью, тяжелый обруч сжимает голову еще больше, я без сил падаю на постель.
До чего тяжело, до чего тяжело все это!
Сегодня получила письмо от Вали.
По обыкновению грустное, точно придавленное чем-то. В каждой строчке – так и кажется – смотрят ее печальные глубокие глаза, из-за писаных слов слышится ее голос: «за что загубили меня». Не переписываться с ней нельзя. Ей без того тяжело живется.
А каждое ее такое письмо – точно раскаленным железом проводит по незажившей ране. Я заслужила, заслужила эти страдания.
Но нет. Я не так виновата, ведь я была так молода, всего на два года старше, – и не могла лучше ее понять последствия. Мы одинаково росли, одинаково мало знали жизнь и людей. Нет, эти упреки совести слишком мало заслужены.
Я совсем больна. Сегодня утром голова так закружилась, что чуть не упала.
Придется, видно, обратиться к доктору…
Есть у меня здесь одна знакомая женщина-врач Бабишева, приехала сюда с дочерью. Добрейшая дама, курит папиросы и по-дворянски нерасчетливо тратит деньги. Уже заняла у меня 20 франков до первого числа. Дочь – студентка медицинского факультета, тонкое, хрупкое существо, вся поглощенная медициной. Она только что перевелась из Лиона на первый курс. Спрашивала ее – к кому обратиться, – она ничего и никого еще не знает; целыми днями сидит над книгами – к экзамену готовится. Мать ее – специалистка по женским болезням – тоже ничего не знает.
Дочь посоветовала справиться в École de Médecine[145]. Пойду завтра. Совсем измучилась.
Пошла в эту École de Médecine. Спросила консьержа – где консультация по нервным болезням?
Тот сказал – в Сальпетриер, от 9–11, спросить клинику д-ра Raimond. Я посмотрела на часы – было половина десятого. Можно было надеяться попасть на прием.
Стояло холодное, серое утро. Парижане не шли, а бежали по улицам, подпрыгивая на ходу, чтобы согреться…
Скверно здесь зимою: холод, по-моему, сильнее, чем у нас, в России, потому что нет снегу, – под ногами холодный камень; в доме тоже холодно… Солнца нет, тусклый, серый дневной свет, серые дома… При моем теперешнем настроении – такая погода тяжело ложится на сердце…
Консьерж весьма обстоятельно указал мне омнибус. Я села на бульваре Сен-Жермен, и дорога до Сальпетриера показалась мне бесконечной. Salpêtrière! Это имя у меня по ассоциации идей тесно связано с Шарко.
И я даже обрадовалась, увидя его статую при входе в больницу…
Вот она, эта знаменитая больница…
За высокой каменной стеной – точно город, выстроенный на свой особый лад: пять огромных серых каменных корпусов, между ними – тихие пустынные улицы…
– Где клиника доктора Raimond’a? – спросила я у служащих.
– Третий дом налево.
Это был маленький, чистенький, одноэтажный домик с двумя дверями.
Я отворила наудачу одну из них, вошла… и… остолбенела.
Большая, с низким потолком комната была переполнена студентами и студентками. Впереди возвышалась эстрада, а на ней, небрежно развалясь в кресле, сидел, очевидно, один из 32 медицинских богов, окруженный своими жрецами-ассистентами.
