Атмосфера заражена весельем, как электричеством, – оно захватило и меня, и я с увлечением танцевала с моими спутниками на всех площадях, где проходили. Немец, кажется, влюбился и вздумал ревновать. Глупый мальчишка!
Как опасно позволить при себе смотреть на луну и читать Гейне…
Madame Odobez постучалась ко мне в дверь и таинственно сообщила:
– Мадемуазель, вас внизу спрашивает какой-то мужчина, какой-то мсье. Думаю, это русский нигилист…
Так как все ее образование ограничивается уменьем читать, писать и считать – то доказывать ей, что «nihiliste» – в России давным-давно не существует, – бесполезно. И я, заинтересованная, быстро побежала с лестницы, стараясь угадать – кто бы это мог быть.
Вот сюрприз! передо мной был один из сотрудников нашей газеты «Север» – Иван Николаевич Корельский.
Маленький, некрасивый, застенчивый – он всегда носит блузу и говорит очень медленно. Вот эта-то совсем необычайная для французского глаза внешность и заставила madame Odobez произвести его в «нигилисты».
Я его мало знаю, но он славный человек. И конечно, сразу предоставила себя в его распоряжение. Устроила его, наняв комнату в нашем же пансионе, который совсем опустел.
Он видел братьев перед отъездом. Никто из семьи и не подумал прислать мне ни письма, ни чего-нибудь с родины. Но я была так рада, так рада увидеться с кем-нибудь из Ярославля.
С его приездом на меня точно пахнуло ветром с Волги и на парижском горизонте мелькнули необъятные родные равнины, поля, луга, леса…
Он сидел и рассказывал, что делается на родине, а я жадно ловила каждое слово.
Моей родине грозит новое, страшное несчастие, – ко всем прежним прибавится еще одно ужасное, непоправимое!
Что будет с нами?!
Что будем мы, русские, без Толстого?
Ведь единственное, чем мы можем гордиться, что мы создали действительно своего за это столетие, – это наша литература. Она – наша слава, наша гордость, и Толстой явился миру как мощное проявление народного русского духа, как совесть русского народа, которая, расширяясь и отбросив национальные рамки, стала всемирною совестью.
Его слово было этим божиим духом. В гениях есть нечто сверхъестественное.
Моя любовь к нему – безгранична, и горю моему не будет конца, если случится то ужасное, неизбежное, о чем пишут в газетах.
Madame ушла. Я бросилась на колени перед его портретом и молилась… кому? какому неведомому мне Богу? какой высшей силе?
Сердце было полно; слезы навертывались на глаза, и ужас и горе охватывали душу…
Ведь в его годы – все может случиться… Хотя… 74 года… Гёте умер 82 лет… Живут и дольше. Отчего же Толстому не жить.
Мы и так достаточно несчастны. Что ж – неужели еще мало?! неужели судьба отнимет у нас нашу славу, нашу гордость – как раз в тот момент, когда, быть может, мы переживаем подготовительные минуты перед неизбежной впереди революцией?
Лев Николаевич! Если б этот крик сердца любящей вас России мог выразиться в звуке – кажется, содрогнулся бы весь земной шар. Пусть Синод занимается «отлучениями» и запрещает… «божественную службу» – наше горе народное, горе всех мыслящих людей всего земного шара будет великой вселенской панихидой над могилою великого человека.
Я смотрю на его портрет в блузе, и мне кажется, что его глаза смотрят еще печальнее…
О, Господи, если Ты есть, – спаси его, спаси ради нас, ради миллионов живых существ, которым он светит, как живой светоч истины, любви, совести, добра, – всего, чем жив человек!
Или мы, или наше горе, наши слезы – ничто для Тебя?!
Мы ничтожны, да, но ведь все же мы – люди…
И если Ты создал нас – не презирай наших просьб…
Спаси его, отдай его нам, погоди брать Себе!
Погоди, погоди!! а если завтра… прочту в газетах…
Сорель пишет корреспонденции в наш «Север», – и Корельский хотел зайти к ней, но она уже уехала в деревню. Он пожалел, что не удалось познакомиться с этой интересной женщиной.
Я с жаром стала описывать ему ее красоту, талант, ее мужа, их безмятежное семейное счастье…
Иван Николаевич внимательно слушал и вдруг сказал, по своему обыкновению – медленно, с расстановкой, точно заикаясь:
– Все это хорошо. Но все-таки жаль, когда русские интеллигентные женщины выходят замуж за иностранцев. Они нужны нам в своей стране. Смотрите и вы… не выйдите здесь замуж.
Хорошо, что в комнате было темно от затворенных ставней и он не мог видеть моего лица. Сердце точно остановилось, что-то холодное-холодное прошло по телу, и в глазах помутилось.
Я молча подошла к умывальнику, налила воды в чайник и поставила на спиртовую лампочку.
И только потом могла сказать, как можно более беззаботным тоном:
