Мы ехали на собрание какого-то общества в Вагпетошье. Он предложил мне сесть в экипаж, которым правил сам. И дорогой завел разговор о смысле и цели жизни и попросил позволения указать их мне.
Хотя я и не нуждаюсь ни в чьих указаниях и выработала свое мировоззрение не с чужих слов, а собственным нелегким и упорным трудом, – все же приготовилась выслушать с почтительным вниманием.
– Цель жизни – служение добру. Вы призваны здесь совершить свое служение и сделать столько добра, сколько можете…
«Вот наконец начинается интересный разговор», – с восторгом подумала я и спросила, ожидая проникнутого необыкновенной мудростью ответа:
Что же мне делать?
– Добро.
Это было совсем даже неопределенно. Добро – добро, но мне хотелось бы, чтобы он говорил более реально и менее отвлеченно.
– Но вы объясните мне, в чем оно должно заключаться, как проявляться… Хорошо, – вы можете жить, не ломая себе голову над вопросом о заработке, – а мне в будущем он необходим. Помнится, я уже как-то объяснила вам, что педагогики не люблю и считаю нечестным ею заниматься, раз не чувствую в себе призвания. Медицина меня никогда не интересовала. Так что вы, если хотите дать совет мне лично, – должны принять сначала в соображение то, что я, рано или поздно, должна буду считаться с вопросом: чем жить?
– Живите и распространяйте кругом себя свет добра, насколько вы можете.
– Да вы сначала ответьте на мой вопрос, – настаивала я, начиная терять терпение от этого уклонения в сторону.
Он пожал плечами:
– Поступите в гувернантки.
«О, лучше бы ты была нема и лишена вовсе языка!» – вспомнилось мне отчаянное восклицание героя гоголевского «Портрета», – и я едва не повторила его вслух.
Сразу разлетелся весь ореол, каким я так почтительно окружала друга великого писателя, и передо мной был он тем, каким и есть на самом деле: богатый аристократ, никогда серьезно не думавший о женском вопросе. Кровь бросилась мне в голову, и я почувствовала себя оскорбленной… Не его поверхностным советом, достойным ума самого мелкого, ограниченного буржуа, – а тем, что мое доверие, мой энтузиазм были безнадежно подломлены им же самим…
Было темно, и он не мог видеть, какая горькая усмешка исказила мое лицо.
Сколько раз приходилось слышать мне такие же мужские речи – самоуверенные, самодовольные, – но эта своею поверхностностью, своим невероятным легкомыслием – превзошла все слышанные мною раньше.
Я даже и не возразила ему ничего; а он был, очевидно, убежден, что делал хорошее дело, наставляя на путь истины…
Сегодня пришла в огород. Мой «хозяин» куда-то исчез. Отыскала его на заднем дворе, он накладывал навоз в тачку и, против обыкновения, не сказал мне, на какую работу идти.
– Что же, или праздник сегодня? – шутя спросила я.
– Н-нет… да видите ли, сегодня дело такое: я хочу под капусту гряды приготовить, так вот навоз надо возить… я в тачку накладываю и отвожу.
– Так чем вам одному два дела делать – давайте я буду возить, а вы накладывайте.
До сих пор я полола гряды, копала их и проч. Но чтобы студентка Парижского университета возила навоз – это показалось ему непривычным.
Он нерешительно помялся на месте.
– Да ведь это же навоз… гм-м…
Я рассмеялась:
– Так что же, что навоз? Или вы думаете, что я не сумею справиться с такой работой?
И для доказательства – схватила вилы, быстро наложила полную тачку, свезла ее на огород и вернулась – с пустой.
Он, уже не возражая, тем временем приготовил и наложил другую тачку.
Работа закипела.
Его смущение понемногу изгладилось, и через несколько минут то, что показалось странно с непривычки, – было уже обычное дело.
По окончании работы он одобрительно пожал мне руку, и я увидела, что в глубине души он все-таки не ожидал, что я соглашусь взяться за такую работу.
И чего он удивлялся? Я на каторгу рада уйти от себя самой, не то что на эти мирные работы…
И несмотря на все эти ежедневные работы – в тихие лунные ночи я ухожу мечтать на берег моря. Вдали едва-едва видны очертания острова Уайта… а там, за ним – так близко берега Франции… Париж. Из всего этого громадного города для меня существует пока одна улица Brézin и в ней – только № 5, где он живет.
И мысль улетает далеко-далеко…
Закрою глаза – опять вижу эту улицу тихой июньской ночью… и опять иду по ней и, проходя мимо его дома, ускоряю шаг, точно боясь, что он меня увидит…
Под влиянием красоты природы и торжественного спокойствия ночи разгорается фантазия и думаю я:
«Что, если бы он любил меня? Ведь тогда ни одна женщина в мире не могла бы считать себя счастливее меня! Тогда… тогда я сказала бы ему; полюби мою родину – пойдем вместе работать туда».
