И они как бы искупают этим то, что им дано более, чем другим.
Мое разочарование глубоко, больно и… обидно…
В Barnemonth’e живет семья петербургского журналиста Дервальда, берлинского корреспондента газеты «Слово». Несмотря на свою немецкую фамилию – это чистейший русак, с славной физиономией, в которой виден ум с хитростью и безобидной насмешкой. Он поселил свою семью здесь, в этом курорте, находя, что не стоит таскать ее за собой всюду, куда пошлет его редакция, и приезжает к ней на время вакаций.
Время от времени он заглядывает сюда. Заводятся бесконечные русские споры, любимые споры нашего времени – о марксизме и народничестве, о фабриках и общине и т. д.
Я с интересом наблюдаю их.
Мужчины любят уверять, что женщины болтливы. Это неверно. Они сами ужасно любят говорить и себя слушать.
Женщине трудно, почти невозможно переспорить их.
Говорят и кричат все зараз.
Я не глупее и образованна не хуже любого интеллигента. И однако, когда вчера вечером приехал Дервальд и завязался один из этих бесконечных споров, и я попробовала вставить свое замечание – на меня посмотрели с каким-то снисходительным удивлением. Как, мол, – неужели и она суется?
Я вообще мало говорю, и в этот вечер к тому же занималась хозяйством – разливала чай, мыла чашки… И они, эти сильные мужчины, находили совершенно естественным, что, пока они кричали, спорили, говорили прекрасные слова о слабых, угнетенных, – на них работали именно слабые: я мыла чашки, перетирала их, разливала чай, а внизу, утомленная дневною работою, дремала женская прислуга и тихонько роптала.
– То ли дело у англичан! Там дольше десяти часов вечера никакая прислуга работать не станет. А у нас – постоянно гости. Сколько посуды лишней перемоешь, сколько раз в день чай подашь… вертишься, вертишься целый день, а тут еще нельзя и спать лечь – дожидайся, когда гости уедут, – тихо говорила бледная, грустная Дуняша.
– Что и говорить! Ох, слыхала я эти ихние споры: мужик, община, фабрика, капитализм и всякие такие слова. И все это – болтовня одна, по-нашему, а по-ихнему это называется «чуткие люди…» – сказала ее сестра Лидия, высокая стройная блондинка с интеллигентным лицом.
Я наконец перемыла всю посуду и принесла ее в кухню.
– Спасибо вам, по крайней мере, нам полегче: скорее спать ляжем, – сказали сестры.
И я весь этот вечер испытывала какое-то своеобразное наслаждение от сознания того, что вот мне, интеллигентной женщине, и двух слов вставить в разговор не дают, – а я все-таки смиренно прислуживаю им, и они находят это вполне естественным, а сами спорят, без конца спорят… и каждый из них воображает, что открыл истину и один владеет ею…
И вспомнились мне слова грустного скептика Анатоля Франса:
Будем смиренны, будем смиренны!
Этого именно не хватает всем проповедникам… Или забыли они, что в конце концов – все сводится к одному: «знание».
Вчера прихожу в кухню – а за столом сидит Николай Николаевич и пьет чай с молоком. Он налил мне чашку и стал рассуждать:
– Вот как я скверно делаю. Пью молоко. У меня есть для этого средства. А есть такие, у которых этих денег нет. Значит, я отнимаю его у других, более бедных. Это молоко, – он взял и налил себе еще стакан, – могло бы быть отдано какой-нибудь бедной женщине, которой не на что купить его для грудного ребенка…
Он рассуждал в таком духе с добрых четверть часа, все время усердно подливая себе молоко в чай и выпивая чашку за чашкой…
Я сидела молча, с опущенной головой. Мне было мучительно стыдно за него… К чему эти фразы? к чему эта праздная, ни к чему не ведущая болтовня?
А он, окончив свою проповедь, взглянул на меня:
– Я, кажется, испортил ваш чай? Ничего, ничего, вам полезно послушать, – и ушел, в полном убеждении, что сделал доброе дело.
И этот человек вздумал учить меня!
Я из деликатности раз промолчала, теперь – опять… Нет, довольно!
Если он вздумает сделать это еще раз, – я, хорошо узнавшая теперь всю нравственную стоимость этого человека, брошу ему в лицо гордый вызов:
Гениальные люди – прозорливы. Шиллер заглянул в самую глубь женского существа и сказал правду.
Да, я чувствую, я знаю это – мне доступно всё великое земли…
