– Я румынка, муж тоже, моя фамилия – Васкареско. Он занимается здесь в психометрической лаборатории. Целый день занят. Мне было ужасно скучно одной дома, я и поступила в École des Hautes Etudes. Все-таки на три года были занятия.
Я с любопытством посмотрела на эту красавицу, которая занималась латинской эпиграфией и писала тезу… от скуки.
Прежде развлекались всяким вздором, теперь, в наше время всяческого прогресса – и наука уж не так недоступна.
Нам стало холодно, и, затворив дверь, мы вернулись в гостиную. Румынка посмотрела на часы и извлекла из кресла своего мужа, высокого господина с правильным бритым лицом, что придавало наружность актера. Он сидел неподвижно и, казалось, что-то созерцал, не принимая участия в общем разговоре. Оба они, и муж и жена, своими сдержанными, корректными манерами совсем не гармонировали с остальным обществом, и видно было, что они тут случайные гости. Кларанс стала их удерживать, они настаивали и простились. Около полуночи встали и музыканты, которым надо было ехать далеко на Монмартр.
После их ухода – веселье оставшихся, не сдерживаемое более ничьими посторонними элементами, – разошлось вовсю.
Henry был неистощим: он прыгал, представлял балерину, певцов, певиц – сочинял целые комические сцены, рассказывал неприличные анекдоты.
Все покатывались со смеху.
– Henry, чаша, представьте чашу! – кричала Кларанс.
Что бы это такое могло быть? – недоумевала я и, видя, что все смеются, – тоже улыбалась. Должно быть, это уж что-то необыкновенное, – все очень оживились и хором поддерживали просьбу Кларанс.
Henry ушел за портьеру. Все присутствующие притихли, молча улыбаясь. Кларанс давилась от смеху, закрывая рот платком.
Раздался как будто плеск воды – голос Henry удивительно верно передавал этот звук; потом аханье – как погружаются в холодную воду летом, – страшно и приятно, потом – поцелуи, брызганье, снова плеск воды…
В комнате стон стоял от смеха.
Я ничего не понимала. По-моему, Henry представлял, как жена уговаривает мужа брать холодный душ, а тот боится и не сразу идет под струю холодной воды; она хлопает его по голому телу, целует… Это было, конечно, смешно, но меня еще более смешило безумное веселое настроение присутствующих.
Я попробовала было спросить Кларанс, но та при взгляде на мое лицо закричала:
– Посмотрите, она не понимает, ох-ох-ох…
– Ха-ха-ха-ха-ха…
Мы уже не могли сидеть, а лежали от смеха… кто удерживался за спинку стула, а Дериссе буквально катался по пушистому ковру. Я утирала слезы, как и все, ничего больше не спрашивала, не думала, не соображала… Веселье опьянило меня, голова кружилась.
Я смутно слышала комплименты у Henry, чувствовала, как он поймал мою руку и поцеловал ее при общем одобрительном смехе присутствующих.
Гости стали расходиться; я поднялась по лестнице к себе наверх и заснула как убитая, без всякой мысли в голове.
Проспала, по обыкновению, долго, до без четверти девять. В четверть часа оделась и скорее побежала за медичкой. Надо было идти в Hotel-Dieu.
Мы пришли туда еще рано. По обширной палате, стены которой были выкрашены светло-зеленой краской, неслышно расхаживали несколько студентов.
Это была женская палата.
Румынка заговорила с одной из больных, а меня вдруг охватил страх: а ну как вдруг кто-нибудь заметит чужое лицо, подойдет и спросит… Но Ja. belle Romaine вполне успокоила меня: на визитах Dieulafoy бывает столько посторонних посетителей, столько иностранцев, что все привыкли и не обращают внимания на незнакомые лица. Я вздохнула свободно.
Раздались три звонка – и на пороге палаты показалась высокая, стройная фигура в светлом вестоне и фартуке, – это и был Dieulafoy.
Действительно, на него стоило посмотреть: прекрасная, совершенной формы голова, с правильными чертами лица, орлиным носом и взглядом хищной птицы. Я смело вмешалась в толпу студентов и последовала за профессором в мужскую палату. Но идти вместе с ними оказалось не так-то легко: меня скоро оттеснили назад; группа остановилась; с минуту я увидела на кровати совершенно обнаженную мужскую фигуру, и потом спины студентов скрыли от меня и ее, и профессора.
Впервые в жизни видела я так близко от себя совершенно нагого мужчину и не чувствовала никакого смущения – больница убивала все предрассудки. И когда профессор подошел к другой кровати, я ловко, как змея, изгибом, проскользнула между студентами и встала впереди.
Красивый мальчик лет 14, с чудными черными глазами. У него была болезнь сердца. Бледные восковые руки неподвижно лежали на одеяле. Из толпы выделился интерн и стал читать о ходе болезни. Dieulafoy внимательно выслушал, утвердительно кивая головой, потом взял руку мальчика и показал студентам на кончики пальцев. Те с любопытством посмотрели и взяли другую руку… Я могла только смутно догадаться, что, должно быть, он указывал на сосуды.
Минуя несколько кроватей, он опять остановился, велел выдвинуть одну из них на середину, чтобы студенты лучше видели, и попросил обнажить больного.
