Это был рабочий лет пятидесяти. Среди белой простыни темным пятном выделилось волосатое, худое, донельзя истощенное тело; ужасная краснота и опухоль покрывала ему правую руку и шла по боку. Тонкие худые руки медленно задвигались, больной поднял на нас свои растерянные глаза и тихо ответил на вопрос интерна, – как вы себя чувствуете?
– Теперь гораздо лучше, только сил нет.
Это, очевидно, был «интересный» случай. Интерн говорил долго, Dieulafoy после него – еще дольше, но, увы! среди массы непонятных специальных слов я могла понять только одно, – что больной был ушиблен вагоном и, очевидно, произошли какие-то осложнения. При взгляде на эту ужасную опухоль у меня мурашки пробегали по коже, и я инстинктивно опускала глаза, боясь, что в них все прочтут сострадание и ужас и поэтому узнают, что я не врач.
Наконец длинное объяснение кончилось. Dieulafoy перешел на другой конец залы, где к своей кровати быстро подошел какой-то рабочий; Dieulafoy велел выдвинуть ее, – и рабочий лег, раздеваясь донага… Это, очевидно, был больной, только что пришедший в больницу. Все студенты с любопытством столпились около него. Dieulafoy начал осмотр.
– Сколько вам лет?
– 38.
– Давно вы больны?
– С первого ноября.
– Уже три недели? Отчего вы раньше не обратились к врачу?
– Я думал, что это пройдет.
Насмешливая улыбка проскользнула по лицам студентов. Но лицо знаменитого профессора оставалось бесстрастно и спокойно. Он ничего не сказал и жестом полководца, призывающего войска на поле сражения, пригласил интернов сделать диагноз.
– Daniel, начните вы!
По некрасивому лицу бойкого интерна пробежала смешная ужимка.
– Ну, это очень сложный случай, – откровенно признался он.
Студенты засмеялись.
– Ничего, ничего, – ободрил его Dieulafoy.
Интерн исследовал больного, потом осторожно начал выводить свои заключения.
– Это язва, – объявил он.
«Язва – думала я… – В русском языке есть такое слово, что-то такое слыхала, но что это за болезнь – не припомню».
– Теперь вы, Marignan, – вызвал Dieulafoy другого интерна.
– Я должен заявить, что мой диагноз будет диаметрально противоположный диагнозу моего товарища, – так же откровенно признался маленький брюнет еврейского типа, выступая вперед.
Студенты опять рассмеялись.
Опять исследование, лупа, тряпочки, и опять – длинная речь.
– Это сифилитическая язва, – решительным тоном заключил он.
A-а, так это венерическая болезнь, – и я без всякого сожаления, с чувством какого-то злого удовлетворения посмотрела на эту жертву слишком усердного поклонения богу любви. Поделом тебе, не развратничай! Наверно, какая-нибудь проститутка отплатила ему за все, что он сделал подлого, пользуясь в домах терпимости женским телом для своего удовольствия…
А тем временем исследовал еще интерн, и еще другой. Их мнения разделились: одни определяли шанкр как сифилитический, другие – как мягкий.
Наконец заговорил сам «maître»:
– Я совершенно согласен с диагнозом Marignan – это шанкр сифилитический. Почему не мягкий? Мягкий шанкр, господа, образуется несравненно дольше, месяца два, а здесь – смотрите – в три недели какое образование, какие ясные симптомы…
Я расскажу вам аналогичный случай из моей практики. Тридцать лет тому назад, когда у меня был интерном Paillard, – к нам пришел такой же больной. Он определил шанкр как мягкий, я – как сифилитический. Больной возмутился – как это у него находят сифилис, сказал, что это невозможно, и ушел.
Через несколько времени болезнь захватила горло, нос, и потом я лечил этого больного пятнадцать лет от сифилиса.
Пред вами теперь такой же случай, очень интересный. Этого больного надо оставить здесь на неделю.
– Вы можете остаться? – обратился он к пациенту.
– Могу.
– И прекрасно. Мы ему предпишем лечение, а там увидим…
Такой диагноз был ясен, логичен, и я поняла все, тогда как у интернов ничего нельзя было разобрать – они точно брели ощупью.
Визит в палату был окончен. Монахиня подала профессору массу листков, похожих на те, которые при мне подписывал Lencelet. Dieulafoy присел к столу, быстро подписал их все, сделал то же в женской палате и прошел по лестнице вниз в аудиторию.
Там его уже ждали студенты. Dieulafoy поместился в средине длинного стола, покрытого зеленым сукном; около него заведующий больницей, заведующий лабораторией, рядом – интерны, а сзади, у самой стены – экстерны.
Демонстрировали больного – бравого служаку из муниципальной охраны, который страдал разлитием желчи; после него – препарат печени недавно умершего больного.
Молодые врачи были, очевидно, очень учены: то и дело ссылались на толстые тезы, на последние журнальные статьи, говорили складно и бойко.
Я сидела, слушала, ничего не понимая, и думала – наверно, и он так теперь сидит и слушает или, быть может, сам тоже демонстрирует больных.
Лекция кончилась. Dieulafoy вышел, за ним потянулись студенты…
Элегантный экипаж, запряженный парой лошадей, ожидал его на дворе. Он вскочил в карету быстро и легко, как юноша.
