– У меня бывает масса народу; кроме того – в доме много жильцов, консьерж не может знать, к кому пришли, кто крикнет ночью: «Отворите, пожалуйста!»
– А где он теперь? – спросила я.
– Вот уже девять месяцев, как он уехал на Мадагаскар… Он мало зарабатывал в Париже, служил в банке; так чтобы улучшить свое положение, и уехал в колонию. Какое это было для меня горе! Я два месяца никого не принимала…
Я не знала, что подумать об этой женщине. С точки зрения буржуазной морали, в которой я была воспитана, – предо мной была чуть не преступница; с точки зрения человечности – одна ее искренность стоила всех проповедей.
– Почему же вы так упорно не хотите иметь детей? – спросила я.
– Это страшная ответственность. Детей надо хорошо воспитывать. Отчего наше общество плохо? Оттого, что все воспитание молодого поколения, как мужчин, так и женщин, дурно, очень дурно. И большинство родителей об этом не думают. И дети являются на свет как случайное следствие нашей похоти. Подумайте только! Является мыслящее, чувствующее существо. А? какова ответственность! И никто об этом не думает. Сами посудите, какая я мать? Жалкая калека. В детстве у меня была страшная болезнь… я осталась жива, но ноги – как последствия ее – атрофированы. Я немного истеричка. Какую бы наследственность я им передала?
Я вспомнила одну из своих близких родственниц, истерическую особу, которая за семь лет замужества родила шестерых слабых, больных существ, из которых двое умерли; а муж, выведенный из терпения беспрерывными родами, пеленками, болезнями, – стал с горя пить. Вспомнила я свою мать, эту ужасную женщину, для которой все мы, пятеро детей, – случайные последствия… Всю жизнь были тяжелой обузой, развязаться с которой насильственно она не смела только потому, что за это грозила Сибирь и каторга…
И в порыве искреннего чувства, со слезами на глазах, я крепко обняла Кларанс.
– Вы – честная, хорошая женщина, и как я вас люблю!
Кларанс взяла мою руку в свои, тихонько пожала их и печально вздохнула.
– Да, жизнь надо производить осторожно… она слишком тяжела. В этом земном существовании мы искупаем ошибки предшествующих…
– Что вы хотите этим сказать? – спросила я в недоумении.
– Мы живем – грешим, не так ли? – спросила Кларанс.
– Ну да.
– Так вот, для искупления их душа после нашей смерти входит в тело другого человека, чтобы в новой жизни изгладить ошибки старой.
И, видя явное недоумение на моем лице, объяснила:
– Я занимаюсь оккультизмом и магией.
– Это еще что такое? – удивилась я.
– Видите ли, человек состоит из трех начал: тела физического, тела астрального и души. Из каждого человека исходит ток – fluide, посредством которого он может влиять на других людей: хорошо или дурно, смотря по тому, какой ток от него исходит.
Мое удивление не имело границ. Я испытывала такое ощущение, будто предо мной открыли дверь в какую-то таинственную темную комнату и заставили смотреть туда, и я ничего не видела. Так и из этого краткого спутанного объяснения я ничего не поняла.
– Душа наша бессмертна. Я – не боюсь смерти. Я убеждена, что возвращусь в этот мир снова в виде новорожденного младенца… и опять буду жить новою жизнью.
– И у вас не останется никакого воспоминания о предшествовавшем существовании?
– Нет.
– Какое же это «бессмертие души», раз от нашего «я», со всеми нашими мыслями и чувствами, не остается ничего? – недоумевала я над такой теорией своеобразного «бессмертия».
– Душа наша меняет свое содержание. Проходя через несколько существований, она совершенствуется нравственно. Это объясняет кажущееся несправедливым с первого взгляда. Почему, например, одни с детства уроды, калеки? Ведь они сами не сделали никому ничего дурного. А между тем этой теорией все объясняется: значит, душа эта в предшествовавшем существовании делала очень много зла и теперь искупает свои грехи… Я, например, калека – значит раньше много грешила и теперь я должна совершенствоваться нравственно.
«Однако, каких только нелепостей не придумают люди; уж подлинно – фантазия человеческая неистощима», – подумала я, но ничего не сказала, желая дать ей высказаться до конца.
– Каждого человека сопровождает дух – Guide. У меня руководитель дух 18-го века. Я его вижу. Я ведь провидец. И мать свою вижу: вон она тут, в саване, около меня на диване.
Я инстинктивно обернулась – на диване никого не было. «Что с нею?» – с опасением подумала я.
Но Кларанс сидела совершенно спокойно, – не думая, очевидно, вовсе, что такие речи могут внушить опасение за целость ее умственных способностей. Она была глубоко убеждена в том, о чем говорила.
Я пожала плечами. Суеверие в Париже в двадцатом веке принимает формы соответственно требованиям прогресса. Что ж с этим поделаешь?
– Объясните мне, пожалуйста, как же вы занимаетесь магией и что это за штука такая? Какие книги написаны об этом?
