– Ну а как же связать с этим противоречие ваших собственных слов: вы ведь против того, чтобы женщинам давали права. А между тем в Евангелии сказано: «возлюби ближнего своего, яко сам себе». Без различия пола. И вот, согласно этому принципу, каждое существо должно иметь одинаковое право на жизнь, на существование, тогда как при настоящем положении дела женщина должна жить, не имея равных с мужчинами прав. И если вы признаете это законным, естественным и восстаете против ее освобождения, – какой же это христианский дух? Где тут любовь к ближнему?
Мой собеседник окончательно смутился, не находя выхода из собственных противоречий. И после неловкого молчания – вдруг заговорил о себе…
– Я тороплюсь уехать из Парижа. Заниматься здесь неудобно; Национальная библиотека открыта только до 4 часов, книги приходится покупать… А характер французский – это наружная вежливость, а внутри – человек человеку волк… Немцы откровеннее и сердечнее. С нетерпением жду, скоро ли буду в маленьком немецком городке.
«Книгоед!» – подумала я.
– Робок я очень, знаете ли, – продолжал магистрант, – да нет у меня в голове этой… архитектоники.
– И слога? – спросила я.
– Н-нет… насчет слога я, знаете ли, стараюсь… а вот нет у меня архитектоники, построения, плана книги… и не знаю просто, как быть.
«Да, не знаешь, как быть, оттого что у тебя нет научного гения, творческой жилки», – подумала я, глядя на его ограниченное лицо. Нельзя высиживать из себя насильно книги.
После завтрака к нему подошел поэт Самуилов; начался спор, не возбуждавший моего внимания. И все-таки, несмотря на всю разницу моих взглядов, – ученый был для меня симпатичнее этого самоуверенного нахального субъекта, горячо толковавшего о политике…
– Ах, не говорите вы этого слова «режим», – с гримасой прервала я его речь. – И видно сейчас, что вы – не русский человек. Надо говорить «образ правления».
– Ну вот еще! – небрежно возразил он.
Я вспыхнула.
– Я, как чисто русский человек, стою за систему своего родного языка, а вы, русские евреи, с удивительною легкостью вводите в нашу речь иностранные слова. У вас нет этого чутья чистоты русской речи, к которой мы привыкли с детства; вам не коробят слух эти выражения! – с негодованием воскликнула я.
– Да я и не русский писатель, а еврейский.
– Ну и пишите по-еврейски! К чему писать на чужом для вас языке.
– Позвольте, да разве можно запретить кому бы то ни было писать по-русски, раз я хочу этого? Я настолько хорошо знаю русский язык, смею сказать, что, быть может, буду блестящим стилистом.
«Недавно сказал, что Максима Горького испортят восхваления критики, – а сам себя еще до всяких критик возвел уже в блестящие стилисты, – эх ты, бахвал!» – с пренебрежением подумала я.
И все мои симпатии были на стороне соотечественника, забитого, робкого, но смиренного. Эта добродетель смирения – великая вещь.
Вечером я сошла к Кларанс. Она была одна. Я просила ее проанализировать его почерк.
– Это мужчина интеллигентный, но есть некоторые прорехи его ума… Человек этот много страдал… и вследствие этого создал себе такой характер искусственно; очень сдержан, очень скрытен.
– Не находите ли вы, что эти сжатые строчки указывают на любовь к деньгам? – спросила я.
– О, да. Я только что хотела это вам сказать. Но им можно управлять, если вы будете знать его слабые стороны. В общем – хороший характер. По существу он хороший человек.
Напрасно, значит, назвали его иезуитом, он вовсе не так плох на деле… – радовалась я.
Но все-таки – разве достаточно анализа почерка?
Смотрела Большую энциклопедию и вдруг неожиданно нашла там Lencelet. Сколько их! и все интеллигенция: то ученый, то литератор, то судья. Его это родственники или просто однофамильцы?
И мне казалось, что я видела его…
Вот и Новый год. Здесь обычай рассылать поздравительные карточки в этот день. Как была бы я счастлива получить один узенький лист бристольской бумаги – один из тех, который когда-то видела у него на столе. Но… ведь он даже не считает меня за знакомую, конечно не пришлет.
Опять была у Кларанс… Говорили о мужчинах.
– Слушайте, моя милая, меня, – я более опытна, чем вы. Вы не найдете среди мужчин ни одного благородного существа, существа, вас достойного. Вот почему я их беру – как берут игрушки, и бросаю их, когда они меня утомят. По существу все они достойны презрения, поэтому всех их я презираю… Знаете ли вы, как они смотрят на женщин? Мы игрушка для них. И притом – глупое самолюбие самоуважения, да еще посредственность, скучная посредственность… – слышала я тихий, ласковый шепот Кларанс…
Вскоре к ней пришел ее друг, литератор Д., и началась интересная литературная беседа… И как бы случайно Д. спросил меня:
– Не писали ли вы чего-нибудь?
Я со стыдом созналась: да… прежде…
– Что ж вы стесняетесь? Что вы писали? Отчего же не продолжаете?
