А сегодня консьерж поднялась с письмами к двенадцати часам, когда я уже собиралась уходить. Дверь я уже отперла, и та, не ожидая найти никого в кабинете, вошла, не постучавшись, и, увидев меня, с легким – ах! скромно удалилась.
Видела сегодня сон. Иду по дорожке сада какого-то госпиталя. Полдень, жара страшная… интерны идут обедать и подходят к кассе; их много, белые блузы тянутся длинной вереницей, а среди них – вижу его. Хочу подойти и не могу: какая-то невидимая сила удерживает на месте… и чем ближе он подвигается к кассе – тем я дальше.
Вижу ясно как день, что это безумие… Такая любовь губит меня и – не могу, не могу победить себя, не могу вырвать ее из своего сердца.
Если бы меня спросили, что я делаю, – я могла бы сказать, перефразируя стихи Розалинды Жерар:
В подлинном сказано:
Мне кажется, что впереди стоит что-то страшное, беспощадное, темное, и я знаю это: это – смерть.
Смерть! Когда подумаешь, что рано или поздно она является исходом всякой жизни, а я, молодая, красивая, интеллигентная женщина, и не испытала ее единственного верного счастья – взаимной любви, без которой не может существовать ничто живое, мыслящее, чувствующее.
Невероятная злоба поднимается в душе, и хочется бросить бешеные проклятья – кому? чему? слепой судьбе?
Или я недостойна его?
Нет, нет и нет!
Все мое существо говорит, что нет… Та, которую он полюбит, – не будет ни выше, ни лучше меня…
Так за что же это, за что?!!
Я стала точно инструмент, у которого все струны натянуты, – вот-вот оборвутся…
Мне страшно оставаться наедине с самой собой… мне нужно общество, нужно говорить, действовать, чтобы… не думать… ни о чем не думать…
Сейчас получила письмо от Карсинского – приглашает завтра прийти смотреть его мастерскую, опять будет просить позировать… Что ж, не все ли мне равно?
Была у Карсинского; он показывал бюст Белинского, его маску, модель памятника…
И опять просил позировать.
– Ну хоть для памятника Белинскому! Смотрите – какой неудачный торс у этой фигуры, которая должна венчать бюст лавровым венком! Я не мог найти хорошей модели. Если согласитесь – я за это придам этой фигуре ваши черты лица, – и вы будете увековечены на первом в России памятнике нашему великому критику.
Как хорошо, что у меня так развита способность наблюдать! Я сразу увидела, что он хочет польстить моему женскому самолюбию, но я не тщеславна. И молча отрицательно качала головой, в глубине души сама не понимая, зачем еще продолжаю эту комедию отказа – ведь мне, в сущности, так все безразлично.
А Карсинский точно догадался и мягким жестом взял меня за руку.
– Ну, хорошо, не будем об этом говорить… Приходите завтра, попробую начать ваш бюст, а там – увидим.
Отправляясь к Карсинскому, захватила с собой костюм, в котором была на балу интернов. В нем удобно позировать для бюста и удобно снять.
Мастерская была тепло натоплена. Карсинский в блузе, с руками, замазанными глиной, казался гораздо естественнее и лучше, нежели в салоне Кларанс.
Он работал над чьим-то бюстом, когда я постучалась.
– А, наконец-то! Я уже полчаса жду.
– Ну, с чего же мы начнем? Одну голову? Это неинтересно, а для бюста вы должны снять свой корсаж, но лучше было бы, если бы решились позировать вся. Что вы думаете – не позировали у меня интеллигентные женщины, что ли?
– Не думаю, – сказала я.
– Вот и ошиблись! Взгляните…
И он показал на бюст молодой женщины с лицом необыкновенно выразительным и умным и на большой барельеф во весь рост – св. Цецилию.
– Но ведь это – одетая.
– Да прежде надо слепить фигуру с натуры, а потом и одеть. Ведь и эта фигура – на памятнике Белинскому – неужели вы думаете, что так идет оставлять ее голой в нашем-то климате?
И нам стало смешно.
– Я должна переодеться.
– Вот ширмы.
Я сняла платье и надела тунику, распустила волосы. А когда вышла из-за ширм, Карсинский окинул меня всю взглядом знатока.
– Для бюста надо обнажить себя до пояса, – сказал он, умелою рукою отстегивая крючок сзади. Туника спустилась с одного плеча.
Какое-то желание испытать позы, неизведанное еще ощущение охватило меня…
Я видела, как Карсинский ждал.
Незаметно отстегнула другой крючок, и туника упала, обнажив меня всю.
– Ах! – вырвалось у него… – Стойте теперь, вот так; повернитесь еще раз; теперь выберем позу. Садитесь сюда на диван. К вам идет что-нибудь такое, например отчаяние…
Мне ли не знать, что такое отчаяние! При одной мысли о нем – вся моя фигура и лицо сами собою выразили такое безграничное отчаяние, что скульптор в восторге вскричал:
