венного младенца так, словно у нее на руках тяжесть всего
мира...» Я всегда отношусь недоверчиво к людям, которые при
писывают картинам столько идей. Боюсь, что они не видят
этих картин.
«Рождество Христово» Рембрандта. От зажженной лампы
270
посредине картины исходит настоящий свет. Знаменитая дрез
денская «Магдалина» Корреджо не превосходит «Магдалину»
Ван дер Верфа, которую мы увидели здесь.
№ 404 каталог приписывает Лемуану, а Виардо приписы
вает Ватто. «Привал и завтрак на охоте» по теплой тонально-
ности и красным одеждам напоминает Ланкре. Что это — Ван-
лоо или, скорее, Куапель? Большое сходство с иллюстрациями
к «Дон-Кихоту». «Страшный суд» Рубенса — обвал, лавина
тел, которые сплетаются, барахтаются, катятся и низвергаются.
Все оттенки обнаженной плоти, разливающейся, как река в по
ловодье, от пронизанной синим до согретой смолисто-желтым,
от озаренной небесным сиянием до пламенеющей в отсветах
адского огня. Не было кисти, которая с большей яростью на
валивала и разваливала груды плоти, связывала и развязывала
гроздья тел, ворошила жир и внутренности. Гротескное раство
ряется в эпическом. Черти сидят верхом на женщинах. Здесь
есть и мужчины, похожие на бурдюки и на силенов, и толсто
брюхие, толсторожие, заплывшие жиром женщины, и черти,
пожирающие грешников, которые выглядят как больные сло
новой болезнью. А среди всего этого — женские груди, написан
ные в самых нежных тонах, подмышки, где свет угасает в си
неватой полутени, тела, омытые светом, как бронзовые статуи.
Это солнце в аду, это ослепительная палитра плоти, это вели
чайший разгул гения.
Очевидно, коллекционерами становятся от скуки, от пустоты
существования. Вот почему в Германии такие прекрасные кол
лекции — Дрезденская галерея, созданная курфюрстами саксон
скими, Мюнхенский музей, основанный Людвигом I. <...>
Париж нам кажется серым, женщины — некрасивыми, эки
пажи — тряскими и шумными. Ничто на родине нам не мило,
даже наша домашняя обстановка. Наш китайский фонарь раз
бит. Вот и все, что случилось за время нашею отсутствия.
<...> По иронии судьбы мы до сих пор были окружены, с
с одной стороны, друзьями, о характере которых были невысо
кого мнения, а с другой стороны — друзьями, о таланте кото
рых были невысокого мнения.
271
Мы придумали название для большой философской книги,
очень простой по форме и по сюжету, скептической книги обо
всех условиях жизни индивида, от рождения до кладбища:
«История одного человека». Мы напишем ее, ибо мы созданы
для того, чтобы ее написать. < . . . >
Опять нападки на Гаварни за то, что он не изображает лю
дей добродетельных, а пишет усталые, бледные лица с синевой
под глазами... Черт возьми! Да ведь Гаварни рисует парижан,
жителей столицы, людей издерганных... Не может же он изо
бражать в XIX веке, как немецкие примитивы, святых, про
стаков и благодушных мещан. Ожидать от него этого — все
равно что требовать от своей жены, чтобы она походила на ма
донну Шонгауэра.
Обедали у Гаварни, который говорил о том, как он восхи¬
щается «Комическим романом» Скаррона: Раготен — это вос
хитительная сатира на мещанское тщеславие. И всего больше
его восхищает то, что герои этого романа не рассуждают, не
разглагольствуют, а выражают себя в движениях. На его взгляд,
этот роман — лучшая из пантомим.
< . . . > Все благородные, рыцарские, возвышенные чувства,
чуждые здравого смысла и расчета, исчезают из этого мира под
влиянием спекуляции и мании обогащения, так что, кажется,
скоро рычагами воли будут только материальные побуждения
здравого смысла и практицизма. Но это невозможно. Это озна
чало бы утрату равновесия, разрыв между материальной и ду
ховной жизнью общества, который привел бы его к краху.
До сих пор никто не заметил, что теория успеха в общест
венной жизни в точности соответствует принципу свершивше
гося факта в политике.
< . . . > Новое, доселе неизвестное ощущение, симптоматичное
для новых обществ, сложившихся после 1789 года, это ощуще
ние, что существующий социальный строй продержится не
больше десяти лет. Со времени Революции общества больны;
и даже выздоравливая, они чувствуют, что снова занедужат.
272
Идея относительности принципов и недолговечности прави
тельств проникла во все умы. В XVIII веке только король гово
рил: «Это продлится, пока я жив». Теперь привилегия так
говорить и думать распространилась на всех.
< . . . > Боюсь, что воображение — это бессознательная па
мять. Чистое творчество — иллюзия ума, и вымысел разви
вается лишь из того, что произошло. Он имеет свою основу
единственно в том, что вам рассказывают, в газетных сообще
ниях, которые попадаются вам на глаза, в судебных отчетах,—
словом, в реальной действительности, в живой жизни. <...>
< . . . > Комическое на сцене в наши дни — это шутка в духе
богемы, полная жестокого цинизма, беспощадная насмешка над
всеми недугами, над всеми иллюзиями, над всеми человече
скими установлениями: насмешка над чахоткой, над материн
