Мой переплетчик Моду рассказал, что ему уже пять или
шесть месяцев совсем не приходится иметь дело с книгами. Вся
книжная лавка завалена брошюрами, принадлежащими перу
приверженцев императора и им подобными. Книга-газета вытес
няет настоящую книгу.
Как видно, в самом деле способность наблюдать доведена у
нас до весьма высокой степени: читатели — я имею в виду тех,
кто действительно умеет читать, — ни за что не поверят, что,
готовясь описать больницу так, как мы ее описали, мы по
тратили всего каких-нибудь десять часов на изучение
натуры. <...>
История не позабудет эти две великие фразы нашей эпохи.
Вильмессан пишет: «Ваше Величество, я представляю собой ли
тературу Вашего царствования», а Мирес: «Ваше Величество, я
представляю собой кредит вашего царствования».
<...> Вот даже для нас самих — самая странная книга,
когда-либо нами написанная, книга, меньше всего отражающая
нашу личность. Книга мрачная, страшная, а еще более горест
ная — она печалила нас все то время, что мы ее писали. Сегодня
она — словно покойник, лежащий на столе, которого мы спешим
поскорее вынести из нашего дома. Что такое эта книга? По
правде говоря, я и сам не знаю и потому с некоторым любо
пытством жду, как воспримут ее другие.
Когда я обращаюсь мыслью к нашим произведениям — к
«Литераторам» и «Сестре Филомене», этим двум книгам, напи
санным со всей искренностью, без малейшей позы, безо всяких
попыток изобразить то, чего мы не чувствуем, честно передаю-
298
щим наши впечатления, без намерения поразить или скандали
зировать публику, — я думаю о том, какие горькие, полные от
чаяния произведения создали мы невольно и какие богатейшие
залежи печали таятся в нас. <...>
Никто еще не додумался сосредоточить действие, собрать
персонажи романа или пьесы в том месте, которое наиболее ха
рактерно для нашей эпохи. Этот
кабинет биржевого маклера.
Флобер нам говорит: «Сами события, фабула романа мне
совершенно безразличны. Когда я пишу роман, я думаю лишь
о том, чтобы добиться некоего колорита, цвета. Например, в
моем карфагенском романе я хочу создать нечто пурпурное. Ну,
а все остальное — персонажи, интрига и прочее — это уже де
тали. В «Госпоже Бовари» мне важно было только одно — пере
дать серый цвет, цвет плесени, в которой прозябают мокрицы.
Сама же история, которую мне нужно было сюда всунуть, так
мало занимала меня, что еще за несколько дней до того, как
я начал писать, госпожа Бовари была задумана совсем иначе:
это была набожная старая дева, никогда не знавшая любовных
ласк, — но в той же среде и при том же колорите. А потом я
понял, что такой персонаж невозможен».
И своим громоподобным голосом, то рыча, словно дикий
зверь, то издавая глухое гудение наподобие трагического ак
тера, он читает нам первую главу «Саламбо». Удивительная
способность перенестись воображением в страну своей фанта
зии, добиться правдоподобия с помощью искусного сочетания
«местных колоритов» всех античных и восточных цивилиза
ций, — есть что-то одуряющее в этом изобилии красок и арома
тов. Но детали производят больше впечатления, нежели целое,
и не хватает двух вещей — красок картин Мартина, а в от
ношении стиля — бронзовой фразы Гюго.
Дома мы обнаруживаем рукопись «Филомены», которую
возвращает нам Леви, сопровождая письмом, где он выражает
сожаление: слишком мрачный сюжет. А мы думаем, что, на
пиши мы роман общедоступный, подражательный, плоский,
один из тех, которые пишут все, — роман, уже привычный для
публики, — книгу нашу немедля напечатали бы. Все горе
сти, которые сопровождают наш путь в литературе, являются
долгим искуплением великого греха: мы повинны в том,
299
что хотим заниматься настоящим искусством и занимаемся
только им.
Право же, люди и обстоятельства, издатели в публика, ре
шительно все в нашем окружении и в наше время словно сгово
рились, чтобы наш путь в литературе был более труден, более
тернист, усеян неудачами и горькими обидами, чем у кого-либо
другого; итак, теперь, после десяти лет успеха, борьбы, труда,
после всех этих нападок и похвал прессы, мы, быть может, вы
нуждены будем издать за собственный счет эту книгу, в ко
торую мы вложили самих себя. Нет, в наши дни удача не сопут
ствует честному труду, труду добросовестному и верному идеа
лам, — в дни, когда платят две тысячи восемьсот франков за
один куплет Кремье для возобновленной «Бараньей ноги» *.
Удивительно, как по утрам, когда переходишь от сна к му
чительной яви, к враждебной нам реальности, мысль наша, едва
пробудившись, вновь инстинктивно стремится спрятаться в
сон, юркнуть в него, как под одеяло.
< . . . > В мире цивилизованном не больше справедливости,
чем в эпоху дикости. Прежде закон устанавливали те, у кого
был кулак, — ныне право на стороне тех, у кого есть протек
ция. < . . . >
Тип для романа или комедии: господин, у которого на каж
дый случай жизни есть раз навсегда установленные и записан
ные правила поведения. Например: «Никогда не колебаться,
когда нужно выбирать между удовольствием и долгом прили
