этот человек. Что-то вроде пифии, прорицающей со своего тре
ножника, — неистовые жесты, гневно сжатые кулаки, которыми
он потрясает над головой, закатывание глаз — так, что видны
белки, — длинные седеющие волосы, ниспадающие ему на
уши.
По существу все это — произнесенный вслух, продекламиро
ванный фельетон, попурри из всех родов красноречия. Какая-то
смесь проповедника с комедиантом.
К несчастью, он все норовит свернуть на эту ужасную фило
софию истории — прескверную выдумку новейших историков,
которая состоит в том, что факты подаются вперемежку со вся
кими туманными и высокопарными словами вроде «человече
ство», «человеческая солидарность», «душа человечества», «че
ловеческие принципы» и проч. В результате, Филоксен Буайе,
говоря о смерти Кориолана, выражается так: «Кориолан умер,
замурованный в своей формуле». Это буквально! Ничто не
действует мне так на нервы, ничто не вызывает такого чувства
скуки, как все эти словеса, опьяняющие слух, — вроде «цивили
зация» и проч., — с помощью которых критики, в своем лириче
ском энтузиазме, переносят людей прошлого в будущее или на
стоящее и приписывают им обдуманные намерения переделать
общество и обновить мир.
Ничего нет глупее подобных попыток превратить гениаль
ных людей вроде Шекспира в апостолов человечности, ибо ге
ниальный Шекспир был и остается попросту гениальным чело
веком, — мне так и кажется, будто я вижу его тень, и если
только тени способны слышать, она, вероятно, таращит глаза
от удивления, слыша, какие апостольские деяния приписывает
ей сей исступленный комментатор. < . . . >
Материнство в буржуазной среде окрашено каким-то идо
лопоклонством, вызывающим во мне отвращение. Мать обо
жает своего ребенка не как свою плоть и кровь, а как нечто
существующее вне ее. Впрочем, это идет издалека. Узурпация
власти ребенком восходит к католицизму. Ребенок — бог в семье
со времен Иисуса Христа. Богородица — первая буржуазная ма
маша. < . . . >
291
Мы на премьере «Бесстыжих» * Эмиля Ожье; в то время как
на сцене кривляется Гот, играющий роль нового Шонара —
грубую карикатуру на журналиста, — Гэфф, сидящий в ложе
позади меня, шепчет: «Изобразить тип журналиста — дело не
возможное. Нет особого типа журналиста — это вы, я, мы все;
никаких драм в нашей среде не происходит... Все совершенно
просто и ясно, ничего такого сложного. И подлостей таких мы
не делаем... Когда немного знаешь жизнь, видишь, что в ней
нет ничего таинственного, никаких крупных событий. В жизни
все просто, безыскусно и весело...» А я слушаю его и думаю:
«Какой интересный тип являет собой этот человек, сидящий
сейчас позади меня, — сколько в нем изысканности, тонкости,
как он многогранен и как искусно носит он маску, скрывая
подлинное свое лицо, подлинную свою жизнь за всеми этими
парадоксами». Потом снова гляжу на сцену, на этот кривляю
щийся силуэт, неуклюже очерченный, глупый, лишенный свое
образия и жизненной правды, — и я не первый уж раз думаю
о том, как грубы изобразительные средства театра, неспособ
ного передать правдивые и тонкие наблюдения над внутренней
историей того или иного общества. < . . . >
< . . . > Вот то, что явится одной из главных особенностей на
ших романов: это будут самые историчные из романов нашего
времени, для духовной истории нашего века они представят
наибольшее количество фактов и правдивое изображение
правды жизни. < . . . >
Статистика — это самая главная из неточных наук.
Иногда я думаю, что наступит день, когда у народов по
явится некий бог — бог вочеловеченный, личность которого за
свидетельствуют все газеты. Образ сего бога, или Христа, будет
фигурировать в церквах уже не в виде всяких нерукотворных
ликов и недостоверных изображений, являющихся плодом фан
тазии художников, а в виде фотографических портретов.
Я очень хорошо представляю себе фотографию бога, да еще в
очках! В этот день цивилизация достигнет своего апогея.
292
Зашел к нам Сен-Виктор, рассказал новость: Мюрже при
смерти; он умирает от ужасающей болезни, при которой чело
век гниет заживо, от старческой гангрены, еще усугубленной
карбункулами, — тело распадается на отдельные куски. На днях
кто-то стал подстригать ему усы — и усы остались в руке вме
сте с губой. Рикор говорит, что, если ампутировать ему обе ноги,
это продлит ему жизнь, но на неделю, не больше.
Смерть кажется мне порою какой-то жестокой иронией,
шуткой неумолимого бога. Последний раз я видел Мюрже с
месяц тому назад в кофейне «Риш» — он превосходно выглядел.
Был таким веселым, таким довольным: его пьеска * имела
большой успех в театре Пале-Рояль. Газеты писали об этом
пустячке больше, чем о всех его романах, вместе взятых; и он
говорил, что глупо гнуть спину над писанием книг, за которые
никто спасибо не скажет и денег не платит, и что отныне он
станет работать только для театра и зарабатывать кучу денег.
И вот финал этого «отныне».
А ведь если подумать, есть в его смерти что-то библейское.
Это разложение заживо представляется мне как бы смертью
самой Богемы, — здесь все нашло себе завершение: и жизнь
Мюрже, и жизнь того мира, который он изображал, — изнури
