щей на своем троне. Именно таким изобразил бы Домье Прю-
дома-земледельца.
ГОД 1 8 6 2
Для нас первый день нового года — это день поминовения
мертвых. Сердцу холодно, оно подсчитывает утраты.
Мы взобрались на шестой этаж к старой кузине Корнелии,
в ее бедную комнатенку. Но она не могла даже принять нас,
столько у нее было визитеров — каких-то дам, учеников кол
лежа, разных родственников. У нее не хватало ни стульев, ни
места, чтобы всех нас усадить. Вот одна из превосходных черт
дворянства: в этой среде не избегают тех, кто впал в бедность.
Вокруг кузины всегда теснятся люди. В буржуазных семьях это
не так: родичей, находящихся ниже определенного уровня бла
госостояния и живущих выше пятого этажа, за родственников
не считают.
Мера ума человека — его умение сомневаться, способность к
критике; мера его глупости — легковерие. Примеры тому — моя
любовница и государственный советник Лефевр. <...>
<...> Вид бедняка всякий раз внушает мне чувство грусти,
которое уже не покидает меня в течение всего дня.
Чем определяется политический талант или гений? Боль
шими ошибками, совершенными на большом поприще. Погу
бить великое государство — значит быть великим государствен
ным мужем. То, что он, падая, увлекает за собой, оказывается
мерой его величия. <...>
Тратить деньги — вот к чему сводилась жизнь в XVIII веке.
Собирать их — вот к чему сводится жизнь в веке нынеш
нем.
329
Во сне меня преследует Национальная гвардия, которая
является мне в облике г-на Прюдома, сражающегося при
Фермопилах; проснувшись, еще в постели, я думаю о будущей
книге — это история одной жизни, — я покажу все терзания, все
бесчестные поступки, все гадости, через которые заставляет
пройти человека цивилизованное общество, не допускающее,
чтобы кто-то смел быть никем, чтобы он не желал быть ни изби
рателем, ни присяжным,— кем бы то ни было.
< . . . > Сен-Виктор начисто лишен какой-либо наблюдатель
ности, у него отсутствует способность понимать и чувствовать
людей и явления жизни. То, что он считает своим жизненным
опытом, целиком почерпнуто им из книг. Поэтому о людях и яв
лениях он судит по их изображению в искусстве. Образ для
него — зеркало; он видит жизнь только отраженной. <...>.
В XVIII веке вельможа был олицетворением безрассудства,
разврата, расточительности, прихотей изящного порока, благо
родного и тонкого распутства. В XIX веке вельможа — меща
нин. Что олицетворяет он собой теперь? — Семью, сбережения,
буржуазию. Он утратил пороки своей касты, а вместе с ними и
достоинства своего сословия.
Если в лице человека есть какие-либо черты, напоминающие
Дон-Кихота, ему обязательно присущи и некоторые благород
ные черты его характера. <...>
Захмелев, мы обычно начинаем сочинять вслух какой-нибудь
памфлет, всякого рода дерзкие, полные иронии и гнева преди
словия, которые никогда не будут написаны. Где-то очень глу
боко мы храним в себе изрядный запас злости, презрения, стра
стного гнева, — в обычное время чувства эти сдерживаются
врожденной вежливостью и хорошим воспитанием; в минуты
возбуждения они вырываются наружу. <...>
< . . . > Искусство не едино, или, лучше сказать, нет одного
искусства. Японское искусство — такое же великое искусство,
как и греческое. Что такое греческое искусство, в сущности го
воря? Реалистическое воспроизведение прекрасного — и только.
В нем нет мечты, нет фантазии. Одна лишь абсолютная пра-
330
вильность линий. В его способах изображения природы и чело
века нет той крупинки опиума, которая так чувствуется в япон
ском искусстве и так сладостно волнует душу. < . . . >
То, что происходит в наши дни, — еще не нашествие варва
ров; это нашествие шарлатанов. < . . . >
Как видно, бог придавал немалое значение нашей братской
связи, если заставил нас платить за это столь дорогой ценою,
обременив нас всеми тяготами жизни и наделив утонченностью
нервов, вкуса, ума и чувств, составляющей наше несча
стье. <...>
Видел сегодня в предместии Сен-Жак девочку — что за
глаза! Горячий взгляд их на мгновение встретился с моим,
и меня словно обдало жарким светом. Чудо, красавица, настоя
щая заря! Нечто ангельское — и в то же время возбуждающее,
нечто целомудренное — и в то же время бесстыдное. Эта дев
чушка и еще та, другая, такого же возраста, которую я видел
как-то в Байях пляшущей тарантеллу среди развалин древнего
храма, принадлежат к тому женскому типу, который с первого
взгляда словно пронзает насквозь. Как бы ни была очарова
тельна взрослая женщина, в ней никогда не может быть такой
победоносной прелести. Поистине ангельский возраст жен
щины — это полудетство, когда улыбка ее — словно цветок,
румянец — алая роза, взор — утренняя звезда!
Живопись — это низший вид искусства. Ее цель — передать
материальное. А насколько верно подражает она действительно
сти? Поставьте картину рядом с тем, что она изображает, ря
дом с реальным, рядом с жизнью: что такое солнечный луч,
изображенный на полотне рядом с настоящим лучом солнца?
Напротив, преимущество литературы в том, что ее поприще, ее
область — нематериальное.
