раскаяние, такое мучительное чувство своей вины, что в этом
аду, куда все дальше и дальше толкали ее неутолимые желания,
ей нужно было забыться, уйти от самой себя, — и она стала
пить, пить, лишь бы не думать о том, что будет завтра, не пом
нить о том, что мучит сегодня, чтобы хоть на несколько часов
погрузиться в полное бесчувствие, в то полуобморочное состоя
ние, в которое она впадала порой с утра, когда, убирая постели,
бывало, сваливалась на одну из них и уже не в силах была
подняться до самого вечера!
Какую щемящую тоску, какой ужас она таила в себе!
Несчастная! Как обливалось, должно быть, ее сердце кровью,
как терзала ее совесть — и сколько было постоянных оснований,
сколько причин, сколько поводов для этого! Прежде всего, ее
не могли не преследовать временами мысли о боге, о запахе
серы в преисподней, о геенне огненной. А постоянная, жалив
шая ее по всякому поводу ревность; а презрение мужчин, ко
торые очень скоро, вероятно, переставали скрывать свое отно
шение к безобразной ее внешности; а ревность к новым любов
ницам — всем этим женщинам, которые
сыном владелицы молочной лавки... И вот она так стала глу
шить вино, что однажды дома, мертвецки пьяная, упала на пол
и у нее сделался выкидыш! Как ужасна эта правда, обнажив
шаяся под сорванным покровом; мы словно вскрываем женский
труп и внутри его исследуем отвратительную язву.
Теперь, когда мне кое-что рассказали, я могу представить
себе все, что она выстрадала за эти последние десять лет. Лю-
24*
371
бовное безумие, в которое она бросалась очертя голову; страх
перед нами — вдруг мы догадаемся или получим анонимное
письмо; вечное опасение, что мы обнаружим недостачу денег;
ужас при мысли, что ее выдаст кто-нибудь из поставщиков;
эти запои, такие изнурительные, так истощившие ее тело, что
она превратилась чуть ли не в девяностолетнюю старуху; созна
ние, что она, всегда такая гордая, опозорила себя связью
с любовником соседской служанки, этой воровки, этой мерзавки,
которую она всегда презирала; и при всем этом беспокойстве
из-за денег — презрение мужчин, ссоры из-за ревности, припадки
безумного отчаяния, навязчивые мысли о самоубийстве, — ведь
однажды я оттащил ее от окна, из которого она высунулась так,
что чуть не вывалилась на мостовую; и, наконец, эти приступы
слез, как нам казалось, беспричинных; а в то же время — глу
бочайшая, кровная привязанность к нам обоим, беспредельная
преданность — если бы понадобилось, она бы жизни для нас
не пожалела.
Но какая сила воли, какой характер, какая невероятная,
беспримерная скрытность — так хранить свою тайну, все свои
тайны, так глубоко прятать их, что даже мы, с нашим умением
наблюдать, ничего не видели, не слышали, даже во время тех
нервных припадков, которые случались с нею у меня на глазах
после возвращения из молочной лавки. Свою тайну она хранила
до самой смерти, надеясь, должно быть, унести ее с собой в мо
гилу, так глубоко она ее запрятала!
И подумать только, отчего умерла эта несчастная женщина?
Оттого, что восемь месяцев тому назад, зимой, подстерегая
своего любовника — сына владелицы молочной лавки, того са
мого, который обобрал ее и бросил, — она провела всю ночь
где-то на Монмартре, под окном первого этажа, чтобы узнать,
с кем он ей изменяет. После этой ночи она вернулась про
мокшая до нитки, подхватив плеврит, который и свел ее в
могилу.
Бедная, бедная! Мы простили ей. И больше того — заглянув
в эту бездну страданий, куда она была низвергнута своими про
стонародными альфонсами, мы испытываем к ней жалость. Мы
полны сострадания к ней; но вместе с тем жестокое это разо
блачение родило в нас чувство глубокой горечи. Мы вспомнили
нашу мать, такую чистую, для которой мы были всем на свете;
и тут же, возвращаясь мыслью к Розе, которую мы считали
преданной нам всем сердцем, невольно почувствовали ка
кое-то разочарование — нет, не все в этом сердце принадлежало
нам. И недоверие ко всему женскому полу закралось в наши
372
души — и это навсегда. Нам стало страшно при мысли о двой
ном дне женской души, о чудовищной, гениальной способности
женщины лгать.
Мы говорим о Розе, об этой злополучной натуре, в которой
чахотка сочеталась с истерией, — о том, что стремление ее к
счастью, ее жажда любить, ее преданность и самоотвержен
ность не находили применения в общепринятых условиях
жизни, и она, таким образом, была обречена на то, чтобы искать
выхода своим человеческим чувствам в распутстве, почти гра
ничившем с буйным помешательством.
При виде пальмы в ресторане Петерса: все, что приходит
с Востока, — в особенности растения, — кажется созданным ру
ками художника, а в Европе вся природа выглядит так, словно
ее изготовили на фабрике.
У Петерса рядом с нами обедает Клоден. Готье, только что
возвратившийся с открытия железной дороги в Алжире,
неистово бранит железные дороги, которые уродуют пейзажи,
бранит прогресс,
арабы — это дикари, инженеров, выпускников Политехнической
Школы, — словом, всех, кто так или иначе насаждает «нормаль
