отцу. Тот никому не сообщил о находке. Дело открылось, и оба
предстали перед исправительным судом. Отца присудили к двум
месяцам тюрьмы, мальчика — ему двенадцать лет — к испра
вительному дому вплоть до совершеннолетия. Таков результат
рвения прокурора! Вот они, бесчеловечные законы нашего су
допроизводства. Такое страшное наказание за найденный (не
украденный!) кошелек! Два месяца тюрьмы бедному тряпич
нику, отцу семерых детей! Такого мальчугана — я видел его,
ребенок как ребенок, с наивной, еще совсем детской улыбкой —
отправить в эту школу взаимного обучения каторжников, в этот
гноильный чан для человеческих душ!
Смерть — вот что, слава богу, отравляет остаток дней этого
злобного, скверного человека. Он спускается на кухню, ворчит,
брюзжит, из себя выходит — это его преследует мысль о смерти,
доводя до неистовства. Он набрасывается на кухарку, потому
что этой ночью слишком часто мочился. Приступы гнева, яро
сти, злобы, придирки к жене, брань, которой он осыпает всех
подряд, — все это происходит только от одного — от сознания, что
жить осталось недолго. Смерть действительно ужасная штука,
особенно для него. Ибо для него умереть — значит, вдобавок,
лишиться всего, что ему принадлежит: не будет тогда ни ферм,
ни выгодных сделок, ни лесов, ни денег, а что до земли — шесть
футов, только и всего!
Он делает вид, будто сердится на жену, когда та посылает
за врачом, а сам охотно принимает его, хоть потом и кричит,
что все доктора невежды. Он торжественно излагает свой сим
вол веры — он ждет смерти, призывает ее, твердя свое пантеи
стическое «In manus»; 1 и тут же щупает себе пульс, читает
доктора Жозана, и от этого его бросает в жар и холод. Каждую
минуту возвращается он к мысли о смерти — и разыгрывает
философа, которому она нипочем. При любом недомогании, лю
бой желудочной колике он говорит: «Мне крышка, это конец».
1 В руки твои [о господи...] (
378
И затягивает что-нибудь из Беранже, подобно человеку, кото
рый поет в подземелье, чтобы было не так страшно.
Вечером он старается оттянуть минуту, когда нужно ло¬
житься в постель. Сон пугает его: ему кажется, что во сне он
соприкасается со смертью. Иногда в минуты откровенности он
признается, что именно эти мысли делают его столь несдержан
ным; у него вырывается: «Я уже вижу себя на кладбище,
между матерью и отцом». А вслед за тем, спасаясь от этих мыс
лен, словно от призрака, принимается рыться в папке с раз
ными контрактами и купчими, и тогда в этом пораженном
ужасом человеке, подстерегаемом не то двумя, не то тремя смер
тельными недугами, вновь просыпается собственник, и он про
износит великолепную фразу: «Ах, мой лес в Дере, — я буду
его вырубать каждые двадцать пять лет».
Мне рассказали об одном местном жителе — двадцатипяти
летнем садовнике, женившемся на шестидесятилетней кухарке,
которая прельстила его доходом в четырнадцать буассо зерна,
общей стоимостью около сорока франков. Вопреки общеприня
тому мнению, брак по расчету — явление весьма обычное в де
ревне. Сердечная склонность — цветок, произрастающий только
в городах.
Самое глупое на свете — философские системы вроде скеп
тицизма, пантеизма. Когда неверие становится верой, — оно
более нелепо, чем религия.
Тот, кто собрал бы воедино и просто описал бы забавные
провинциальные типы, которые исчезают, не оставляя по себе
следа, создал бы прелюбопытную книгу и пополнил бы прелю
бопытными материалами историю Франции и человечества. Да,
какой-нибудь современный Таллеман де Рео *, который стал бы
записывать то здесь, то там рассказы о всех этих причудливых
характерах провинциалов, создал бы совершенно новую и дра
гоценную книгу. Сколько странных фигур, своеобразных обли
ков, какие чудачества, какие проявления нравов былых времен
можно отыскать среди всех этих провинциалов, то едва наме
ченных, то четко обрисованных в семейных рассказах, воспоми
наниях, преданиях; вы находите в них то смешные, то нелепые
подробности, выразительные и характерные, — и все это пре
подносится с сочной шуткой, с терпким, а то и неприличным
словцом, с забвением всех условностей, — вы словно вдыхаете
379
тот особый запах молодого вина, который бывает только в про
винции.
Набросаю здесь два таких портрета; о чудаках этих я слы
шал сегодня, когда мы болтали после обеда.
Первый из них — домашний лекарь моего деда в Соммере-
куре, в течение многих лет пользовавший всю семью. Что-то
вроде доктора Тем Лучше, самая раблезианская физиономия;
ходил в коротких штанах, в чулках и башмаках с пряжками;
порядочный кутила, любитель выпить, — дед мой вынужден был
ограничивать его возлияния за столом. При всем том, говорят,
в пьяном виде судил весьма здраво и проявлял больше ясности
ума, чем когда-либо. Почему-то его прозвали «Прокурором».
Это была местная медицинская знаменитость: постоянное
жительство он имел во Врекуре, но знали его по всей округе, —
в каждой деревне и даже в городах; это был настоящий гений,
врач милостью божьей, при этом не имевший даже официаль
ного звания врача, так что его положение ничем не отличалось
