лись, — возражают ему.
— Нет... Прежде всего он очень популярен, а кроме того,
он еще жив и даже слишком жив. С виду я храбр, а по суще
ству очень робок.
Потом начинается великий спор о религии, о боге, неизбеж
ный спор между интеллигентными людьми, который сопутст
вует кофе и возникает за столом одновременно с газами, вы
званными пищеварением. Я вижу, что Тэн, по своему темпера
менту, очень склонен к протестантизму. Он объясняет мне, в
чем преимущество протестантизма для людей интеллектуаль
ных: оно — в эластичности его обязательных догм, в том, что
каждый может толковать свою веру сообразно с природой своей
души. И кроме того, для Тэна — это руководство в жизни:
честь заменяется совестью. Тут Сен-Виктор и мы оба отвер
гаем протестантизм и объявляем, что женщина-протестантка
годна только для колонизации. Тэн кончает тем, что говорит
нам: «Видите ли, по существу это вопрос чувства. Все музы
кальные натуры привержены протестантизму, а натуры, склон
ные к изобразительному искусству, придерживаются католи
чества».
411
Обед у Маньи.
голова, покрытая красными пятнами и затвердениями, как яго
дицы у обезьяны. Это дородный, приземистый человек, плохо
сложенный, голова ушла в плечи, что придает ему вид немного
горбатого; похож на животное, на что-то среднее между
свиньей и слоном, — глаза маленькие, огромный нависший нос,
лицо, испещренное прожилками, как мрамор, одутловатое, по
крытое пятнами. У этого болезненного существа, нескладного,
уродливого и отталкивающего, — фальшивый и пронзительный
голосок.
Разговор идет о религии. Сент-Бев говорит, что язычество
в самом начале было чем-то очень красивым, а потом стало
настоящей гнилью, дурной болезнью. Христианство же явилось
ртутью против этого заболевания, но его приняли в слишком
большой дозе, и теперь надо лечиться от последствий лечения.
Обращаясь ко мне, он рассказывает о честолюбивых мечтах
своего детства; о том, чт
перии через Булонь проходили войска, о том, как у него явилось
желание стать военным. Сожаление об этом неосуществленном
влечении до сих пор дремлет в глубине его души: «Нет ничего,
кроме военной славы, другой славы не существует. Я прекло
няюсь только перед великими генералами и великими матема
тиками». Он не говорит о военной форме, но я думаю, что он
мечтал быть гусарским полковником — ради женщин. В сущ
ности, его настоящая мечта — это мечта быть красивым. Я редко
видел, чтоб у человека были стремления, до такой степени
неосуществимые.
Вовсю спорят о Вольтере. Мы оба, единственные, кто, отде
ляя писателя от полемиста, от его деятельности и влияния в
области общественной и политической, оспариваем его литера
турные заслуги, осмеливаемся присоединиться к мнению
Трюбле: «Это посредственность, доведенная до степени совер
шенства». Мы определяем его такими словами: «Журналист,
и ничего более». Его исторические произведения? Но это ложь,
условность, точка зрения старых историков, ниспровергнутая
наукой и мировоззрением XIX века. Тьер — его потомок, при
надлежащий к его школе. А научные сочинения Вольтера, его
гипотезы? Посмешище для современных ученых. Что же
остается? Театр? «Кандид»? — Не более как Лафонтен в прозе,
кастрированный Рабле. А ведь рядом существовала подлинная
повесть будущего — «Племянник Рамо».
412
Все набрасываются на нас, и Сент-Бев в заключение воскли
цает: «Лишь тогда Франция будет свободна, когда на площади
Людовика XV воздвигнут статую Вольтера!»
Разговор переходит на Руссо, которому Сент-Бев симпати
зирует, как человеку, родственному ему по духу и одного с ним
происхождения. Тэн, чтоб приноровиться к общему тону за
стольной беседы, сбрасывает с себя профессорскую оболочку
и громко заявляет: «Руссо — это развратный лакей».
Ренан сбит с толку, ошеломлен резкостью мыслей и выра
жений, он почти онемел, но ему любопытно, он заинтересован,
внимательно слушает и впитывает цинизм этих речей, словно
порядочная женщина, очутившаяся на ужине среди девиц лег
кого поведения. Потом, за десертом, возникают высокие темы.
«Это удивительно! — замечает кто-то. — За десертом всегда
начинаются рассуждения о бессмертии души и о боге...»
«Да», — вставляет Сент-Бев, когда уже никто не понимает,
что говорит!
< . . . > Острое словцо Ротшильда. Он был недавно у Валев-
ского, и Кальве-Ронья спросил у него, почему накануне были
понижение курса ренты. «Разве я знаю, почему бывает повы
шение и понижение? Если бы я знал, я составил бы себе
состояние!»
< . . . > Исследуя основы творчества Гюго, мы находим в нем
и Годийо и Руджьери. В его поэзии — народные увеселения.
Я представляю себе его иногда в виде громадной, высеченной из
камня великолепной маски, откуда изливается для толпы сквер
ное красное вино.
Некий служащий Компании по рекламе, вместо того чтобы
расклеивать театральные афиши, поставлял их старьевщику с
улицы Бумажной торговли, а тот переправлял их фабриканту
похоронных венков. Последний делал из афиш тестообразную
массу, на которую налепляют цветы бессмертника... Таков
Париж.
