ножом болты на дверях и удрала с восемью сотнями франков
в Париж, где ей все так было внове, что, когда кучер, везший
ее в гостиницу, попросил у нее «на чай», она поблагодарила
его, сказав: «Спасибо, мне не хочется пить».
Видел сегодня открытый шкаф старой крестьянки. Там
висит, над стопкою простыней, золотой крест в стиле «Жаннеты»,
на полках — старые яблоки, сморщенные от долголетнего
лежанья, одно из них — в серебряном бокале.
Грустное впечатление при нашем отъезде, долго еще не по
кидавшее нас в поезде: собака, с которой мы играли целых два
дцать дней, не хотела уходить со станции; она улеглась у две
рей и продолжает нас ждать.
Тип для пьесы: человек, учитывающий все, — стоимость пер
чаток, износ платья, расходы на лотерейные билеты, во что об
ходится обед, новое знакомство — ведь это сущие князья!
Мы снова начинаем свою парижскую жизнь с обеда
у Маньи. Кажется, на днях «Эндепанданс Бельж» сравнивала
эти обеды с ужинами Гольбаха. Впрочем, тайна еще надежно
охраняется, потому что газета упомянула среди прочих и Абу *.
Итак, беседуем об этом Абу. Мы все упрекаем его в том, что
он ведет двойную игру, строчит романы, чтобы повлиять на вы
боры, хочет быть и министром и литератором, делать карьеру и
писать книги. Тэн находит в нем нечто от Мариво и Бомарше.
Кто-то кричит ему: «Полноте! Абу ведет происхождение от
Вольтера через Годиссара!»
Ренан — в ударе, он очень говорлив и неистов сегодня вече
ром. Он ополчился против поэзии слов, поэзии без цели, без со
держания, поэзии китайцев, народов Азии и т. д., которую воз
рождает Готье.
Сент-Бев принимается защищать бесполезную поэзию, гово
рит, что Буало, при всей ограниченности своих умственных ин
тересов, великий поэт, стократ более великий, чем Расин...
«Буало! — восклицает Ренан. — Но чего можно ждать от чело
века, вышедшего из пыли Пале-Po...» Тут все зашумели, Сент-
Бев, Готье, Сен-Виктор, все более воодушевляясь и увлекаясь,
воспевают гений Буало.
466
Разговор заходит о Викторе Гюго, Ренан отзывается о нем с
горечью, считает его чем-то вроде фокусника и фигляра и на
много выше ставит г-жу Санд, «единственного писателя, — го
ворит он, — которого будут читать через пятьдесят лет».
— Да, как госпожу Коттен!
Мой возглас подхватывается всеми за столом.
— У Гюго все полно варваризмов, — кричит некий господин,
впервые присутствующий здесь, напоминающий своим видом и
манерой держаться не то интеллигентного рабочего, не то акте-
ришку. Это г-н Бертело, талантливый химик, как мне сказали, —
маленький бог, разлагающий и вновь восстанавливающий про
стые тела. Он провозглашает «Собор Парижской богоматери»
дурацкой книгой.
Но о Гюго больше не говорят. Предметом разговора стано
вится Генрих Гейне. Это сразу отражается на лице Сент-Бева.
Готье поет хвалу внешности Гейне, говорит, что юношей он
был очень красив, с немного еврейским носом:
— Это был Аполлон с примесью Мефистофеля.
— Право же, — говорит Сент-Бев, — я удивляюсь, слушая
ваш разговор об этом человеке! Негодяй, он собирал в кучу все,
что знал о вас, чтобы тиснуть это в газетах и опозорить своих
друзей!
Сент-Бев говорит это совершенно серьезно.
— Простите, — возражает ему Готье, — я был его близким
другом и никогда в этом не раскаивался. Он говорил дурно
только о тех, у кого не признавал таланта.
Тут Шерер поворачивается к Сент-Беву с ухмылкой проте
стантского черта, как бы желая сказать: «Ну, что вы на это отве
тите?»
Сидя за обедом рядом с Ренаном, я перекидываюсь с ним
словечком о Дюрюи. Ренан отзывается о нем как о негодяе.
Мне вспоминается, что недавно, за этим же самым столом, Ре
нан представил его как образец гражданского и государствен
ного мужества. Когда Ренан ушел, я выспрашиваю у Тэна всю
подноготную. Оказывается, Руэр сказал императору, что при
враждебности духовенства он не ручается за выборы в депар-
таментские советы, если не отстранить Ренана от должности.
<...> Ничего не происходит, и все неизменно. Долговеч
ность вещей непереносима. Если б ничего не случалось только
со мной; но я вижу, что и у моих друзей тоже ровным счетом
30*
467
никаких событий. Всегда все начинается сначала, и ничто не
кончается. Нет ни катастрофы, ни ужасной неожиданности, ни
потопа, ни даже революции. На днях император чуть было не
достался на съедение карпам в Фонтенебло. Чуть было — и
только!
Вот три вещи, разорительные для всех и отсутствие которых
позволяет богатеть: жена, ребенок, земельная собственность.
Поднимаемся по лестнице с деревянными перилами на чет
вертый этаж старого дома — дома какого-то бывшего парламен
тария, — на улице Сен-Гийом, в глубине острова Сен-Луи,
в этом квартале Парижа, до сих пор оставшемся провинциаль
ным. Войдя в большую комнату с двумя окнами на юг, мы за
стаем там старика, при виде которого вспоминается прекрас
ный, тонкий и благодушный профиль Кондорсе, запечатленный
Сент-Обеном. Это — г-н Вальферден. Вот он, среди барометров
и полотен Фрагонара, составляющих всю его жизнь, — больной,
страдающий, измученный астмой, еле живой, но еще находя
щий в себе силы подвести нас к картинам и своим слабым голо
