шик которой сводятся к тому, что она ввела в моду Терезу из
«Альказара» и забулдыжную музыку, — эта поддельная ло
ретка, которая курит сигары в обществе, как лоретка, ведет
себя, как Кора *, и, пустая, как все девки, убивает время, как
они: играет с компанией де Морни в
ее примеру следуют все безмозглые шлюхи из нынешнего офи
циального света и все куколки, свернувшие на дурную до
рожку — попавшие ко двору вместо того, чтобы идти плясать
в Мабиль; одним словом, это княгиня Меттерних! *
Я видел ее вчера, увижу завтра, кажется, я буду видеть ее
вечно, с ее немецким дылдой-мужем, этим надменным просто
филей, этим послом-пастушком в шляпе с лентами, похожим на
висбаденского метрдотеля, выступающего в пасторали.
Вместе с семейством д'Осмуа мы идем навестить их приход
ского священника в Шампиньи. Он занят тем, что со своей слу
жанкой сцеживает из бочки вино. Завидя нас, он исчезает и
возвращается в сутане, но, приоткрыв к нам дверь, еще продол
жает застегивать пуговицы, как женщина, кончающая оде
ваться.
Это типичный крестьянин, который нашел себе легкое ре
месло, предпочтя требник плугу и яства за столом у г-жи гра
фини — обеду на кухне. Он никогда не читает проповеди, боясь
наскучить г-же д'Осмуа, а два-три раза в году, когда без пропо
веди нельзя обойтись, он, проходя мимо скамьи владелицы
замка, говорит, покаянно и сокрушенно разводя руками: «При
ходится, ничего не поделаешь!»
Окна выходят в сад, где видны розы и голубка, стоящая на
разбитом горшке. Он предложил нам груши «дамские ляжки»,
471
и когда мы расхохотались, услышав это название из его уст, он
покраснел под своей сизой бородой. Сейчас ему нужно читать
требник и грузить в лесу терновник. Но он уж как-нибудь побы
стрей управится, чтобы поспеть к обеду. А потом он получил со
рок франков и не знает, как с ними быть: очень хотелось бы
приобрести четыре лакированных подсвечника по пятнадцать
франков пара, или покров, или паникадило для алтаря святой
девы; и он очень просит не говорить епископу, что не произно
сит проповедей.
Любопытный тип священника — этот аббат Минь, воро
тила по части издания католических книг. Он устроил в Вожи-
раре типографию, где собрал священников, лишенных, как и он
сам, права совершать требы, жуликоватых расстриг, всяких
Обмани Смерть *, бывших в неладах с церковью, которые как-то
при появлении полицейского комиссара испуганно ринулись к
дверям. Ему пришлось крикнуть им: «Ни с места! Это к вам не
относится: он проверяет, нет ли незаконных перепечаток...»
Здесь выпускаются творения отцов церкви, энциклопедии в
пятьсот томов. Затем этот аббат ведет еще торговлю другого
рода, удваивающую его доходы. Продавая книги приходским
священникам, он берет часть платы за эти книги в виде бон за
отслуженные обедни, с подписью епископа. Это ему обходится
на круг по восемь су за бону; а перепродает он их по сорок су
в Бельгию, где священники не могут справиться со множеством
обеден, на служение которых делались вклады еще со времен
испанского владычества... Вот уж подлинно биржа обеден!
< . . . > Мы приступаем к работе. Чувствуем, что освободи
лись от безмерной тоски, охватившей нас по возвращении, так
что все нам казалось тусклым, скучным и надоевшим. По-види
мому, к нам опять вернулась наша уравновешенность. Работа
действительно придает жизни устойчивость, подобно балласту.
< . . . > Выйдя вместе с Буйе, мы заходим в кофейню напро
тив театра Французской Комедии. Какой-то невзрачный юноша
все вертится вокруг нас, наконец решается подойти к Буйе и
выпивает с нами кружку пива. Этот тип нынешней литератур
ной богемы — неизвестный поэт. Длинные волосы, разделенные
472
пробором, прядями падают ему на глаза. Он их отбрасывает
жестом одержимого или маньяка. У него воспаленный взгляд
галлюцинирующего, маленькая головка онаниста или куриль
щика опиума, деревянный и безумный смех, словно застреваю
щий в горле. В общем — нечто нездоровое и неопределенное,
наподобие Филоксена Буайе.
Беседуем о фантастике, о Гофмане, о По, которого я окрес
тил Гофман-Барнэм; * затем Буйе спрашивает его: «А как ваш
трон в Греции?» — «Ах, не говорите мне о нем!» — отвечает
юноша, и он начинает свою историю — образчик всей фанта
стичности нашего времени.
У него возникла мысль сделаться королем Греции, когда там
открылась вакансия, — прыгнуть из пивной прямо в Парфенон.
Он хотел выставить свою кандидатуру с помощью телеграммы в
«Таймс» и ее перепечатки в Париже. Свои притязания он обос
новал ссылкой на двух своих родственников: одного — в Лон
доне, лорда Бэкингема, другого — в России, господина де Вилье,
губернатора Сибири. Он разыскал Перейра и предложил ему
десятимиллионное кредитное предприятие в Греции. Он рассчи
тывал воздействовать на императора своей лондонской теле
граммой. «Боже мой, ведь император тоже верит всему, что на
печатано», — рассуждал он. Короче, он столько хлопотал, что
кое-чего все-таки добился: он говорил с императором. Он атако
