ребенка. А потом... Ах, слушай, тут началось самое ужасное,
я закрыла глаза! Ей стали вкладывать огромные тампоны; они
входили все и исчезали там!.. А потом, когда их вытаскивали,
казалось, будто потрошат рыбу... просто дыра, милочка!
Наконец ее зашили, скрепили все это нитками и зажимами...
Уверяю тебя, если я проживу даже сто лет, все равно никогда
не забуду, что такое кесарево сечение!
— А как эта несчастная чувствует себя сейчас? — спросила
вторая акушерка.
— Неплохо... Но вот увидишь, с ней будет то же, что и с дру
гими... Через два или три дня у нее начнется столбняк. Сначала
ей будут разжимать зубы ножом, а потом придется выломать
их, чтобы заставить ее пить».
В наш век все превращается в способ делать карьеру: фи
лантропия, огородничество, рыбоводство. Сегодня я прочел в
газете о том, что существует жюри дегустации устриц. Вы ду
маете, это для того, чтобы удостоиться диплома гастронома или
лакомки? Нет, для того, чтобы со временем получить какую-ни
будь государственную должность, а при меньшем честолюбии —
орден. < . . . >
478
Сегодня вечером мы из любопытства зашли в тот погребок,
который наш дядя де Курмон сдает за восемь тысяч франков, —
в «Кофейню слепых», один из последних остатков Пале-Рояля
и старых парижских увеселений.
Это низкий и душный погреб с двумя аркадами, где сидят
люди в шапках и фуражках, — так и кажется, что эти люди на
пятьдесят лет старше тех, кто ходит сейчас над нашими голо
сами. Они как будто только что узнали о победе при Аустерлице
или вернулись с похорон генерала Фуа. Среди них — последний
дикарь в диадеме из перьев, тоскующий по родине барабанщик
с тяжелыми, усталыми веками; он бьет в барабан с каким-то
предельным меланхолическим равнодушием. Слепые, молодые
и старые, с темными тенями в глазницах, под газовыми
рожками, свет которых бьет им прямо в лицо, автоматически
играют что-то крикливое и жалобное, как будто оплакивают
солнце. < . . . >
Движение, жесты, жизнь, составлявшие особенность драма
тических произведений, появились в романе только начиная с
Дидро. До него существовали диалоги, но не было романа.
После Бальзака роман уже не имеет ничего общего с тем,
что наши отцы понимали под этим словом. Современный роман
создается по
ным им в действительности, так же как история создается по
написанным документам.
Историки — это те, кто рассказывает о прошлом, рома
нисты — те, кто рассказывает о настоящем. < . . . >
< . . . > Все эти дни — скука, уныние на душе, разочарование
в вещах и людях, болезненное отвращение к жизни, депрессия
воли и мысли.
После того как закончишь книгу, всегда бывает словно
убыль, словно отлив способности активно мыслить и дей
ствовать. Чувствуешь себя так, как будто исторг из себя
некую часть своей души, своего мозга. Это, вероятно, похоже
на слабость, упадок сил, какие женщина ощущает после
родов.
И потом, чем дальше, тем невыносимее кажется нам плос
кая и тошнотворная жизнь. Дурацкие неприятности с правиль
ной последовательностью, с мещанской тупостью сменяют в ней
479
друг друга, и даже горести, даже оскорбления не приносят нам
ничего непредвиденного. День за днем, с утра до вечера, прохо
дит без всяких неожиданностей, без всяких приключений. Воз
никает вопрос: зачем мы продолжаем существовать и зачем ну
жен завтрашний день?
Все оскорбляет нас, все действует нам на нервы: наша
эпоха, наши друзья, все, что мы читаем, все, что мы слышим.
В средние века было общество шутов, нам же кажется, что мы
живем в обществе простофиль и подписчиков на газеты и жур
налы. Голова у нас гудит от шума, производимого успехами
глупцов. И повсюду успех опускается до уровня, где все низ
менно. Развлечь нас могла бы только какая-нибудь несусветная
катавасия, такая, чтобы весь мир несколько дней плясал вниз
головой.
При этом мы совершенно ясно видим неблагодарность на
шей отвратительной и обожаемой профессии — литературы, ко
торая мучит нас, словно любовница, способная отдаваться слу
гам; мы сознаем, что выбиваемся из сил, что, стараясь выразить
словами свое самое сокровенное, мы можем надеяться только
на оскорбления вместо награды; вчера «Деба» как обухом уда
рили по нашей «Рене Мопрен», и чем же? «Приданым Сюзет-
ты» Фьеве; * мы испытываем горечь оттого, что нас не только
не признают, но даже не отличают от первого встречного, от
карманника, который
книги.
А ко всему еще тело у нас ощущает такую же усталость и
такое же отвращение, как и дух. Нас мучит тошнота, безволие,
утомление. И так одолевает тоска, что один из нас в конце кон
цов ложится спать, а другой принимает слабительное.
Я отдыхал в книжной лавке Франса, как вдруг вошел щуп
лый молодой человек, с изможденным лицом, с мелкими рез
кими чертами, одетый в рабочую блузу, с каскеткой на голове.
Он требует «Процесс Бабефа». Франс осведомляется, не пришел
ли он по поручению какого-нибудь книготорговца. «Я не по
сыльный», — отвечает он сухо. По его блузе вьется золотая це
