— «Длиннохвостые птицы!» * — с восторгом кричит
Тэн.
— «Лозы лишенное море», — море, где нет винограда, ну
разве это не прекрасно! — пищит своим напыщенным голоском
Сент-Бев, в то время как Ренан орет:
— «Лозы лишенное море» — да в этом нет никакого смысла.
Но вот есть одно общество у немцев, так они толкуют это вы
ражение лучше!
— А как? — спрашивает Сент-Бев.
— Сейчас не помню, — говорит Ренан, — но как-то восхити
тельно!
— Ну, а вы там, что вы на это скажете? — кричит нам Тэн. —
Вы же заявили, что античность создана, может быть, только
для того, чтобы кормить профессоров?
544
Огюстен де Сент-Обен. «Воскресный праздник в Сен-Клу». Офорт. 1762 г.
(Из коллекции Гонкуров)
Жюль Гонкур.
Гравюра Э. Гонкура
(1857 г.)
Шанфлери. Портрет работы Курбе
П.-Ж. Беранже. Рисунок Н. Шарле
До сих пор мы не вмешивались в это восхваление.
— А мы, знаете ли, считаем, что у Виктора Гюго больше та
ланта, чем у Гомера!
При этом богохульстве Сен-Виктор положительно впадает в
буйное помешательство, вопит своим металлическим голосом,
орет как сумасшедший, что это уж слишком, что это невоз
можно слушать, что мы оскорбляем религию всех разумных
людей, что все восхищаются Гомером, что и Гюго не сущест
вовал бы без него. Мы пытаемся ответить, что в вопросах ли
тературных верований мнение большинства для нас безраз
лично, и мы не допустим, чтобы нам запретили высказывать о
Гомере суждение меньшинства за столом, где можно обсуждать
все на свете. Он кричит и горячится. Мы кричим еще громче
и горячимся еще больше, чем он, обиженные резким тоном этого
человека и в т о ж е время до глубины души презирая этого та
лантливого писателя без собственного мнения, всегда и во всем
угодливого лакея общепринятых взглядов, презирая этого лю
доеда, который понижает тон, а гнев сменяет хныканьем, как
только перед ним оказывается человек с характером, способный
дать ему отпор.
Сент-Бев очень взволнован этой ссорой, он подзывает меня
к себе, уговаривает, поглаживая по плечам, и пытается поми
рить всех, предлагая основать клуб
Понемногу все успокаивается, и Сен-Виктор, уходя, протя
гивает нам руку... В глубине души я предпочел бы не пожимать
ее. Дружба с ним нас тяготит, в нас болезненно борются наши
литературные симпатии и обида из-за его грубости и нетерпи
мости, из-за неустойчивости его дружеских чувств к нам, а
также невольное презрение к нему, вызываемое всем, что мы о
нем знаем или угадываем.
Флобер представляет сегодня Буйе принцессе. Не знаю, кто
подал этому поэту за завтраком столь злосчастную мысль, но от
него за милю разит чесноком! Ньеверкерк в ужасе поднимается
в гостиную и говорит: «Там пришел один литератор, от которого
пахнет чесноком».
Принцесса же едва это заметила, да и то позже всех. Пора
зительна в этой женщине ее невосприимчивость к сотне тонко
стей, например к тому, свежи ли масло и рыба! Ее хорошая и
дурная сторона состоит в том, что она не вполне цивилизо
ванна. < . . . >
35 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
545
Шик современной женщины — это изысканный дурной
тон.
Шамфор, его мысли: это не литератор, излагающий свои
мысли; это как бы сгущенное знание света, горький эликсир
опыта.
Вот я и в своей семье, и семья эта нисколько не эксцентрич
ная, такая же, как и все другие. Но в этой семье из уст сына
и дочери ежеминутно слышишь такие выражения: «В Шайо!»,
«Чушь!», «Ну, и сядь!» — весь репертуар Терезы, все каскад
ные словечки из театра Буфф, все заезженные фразы и пого
ворки третьесортных театров наших дней. За душой у них нет
больше ничего. Таково их веселье, их смех, их остроумие, их
литература.
Никогда, ни в какие времена этот распущенный, гнусный и
дурацкий язык пьес, написанных для проституток и хлыщей,
не проникал до такой степени в общество и в семью. Это ста
раются отрицать; все ханжи, словно сговорившись, улюлюкают
каждой книге или пьесе, которая пытается отразить это, даже
в смягченном виде. Но факт налицо, как здесь, так и всюду: по
рядочное общество заимствовало выражения и стиль подонков;
в этом обществе никогда уже больше не звучит воспоминание
о каком-нибудь возвышенном произведении, о прекрасных сти
хах, о тонкой остроте, и я начинаю думать, что при таком за
ражении низкими чувствами, нездоровой, нахальной и глупой
иронией интеллектуальный и моральный уровень людей неза
метно, постепенно понизится так, как никогда еще не было ни
в одном обществе. < . . . >
Колеса меланхолически скрипят по дороге; слышится «но!»
возчика; хлещет кнут, пересекая линию горизонта; стучат
вальки, им отвечает эхо; визжит пила, врезаясь в иву; свет, за
ливающий холмы, меркнет в ложбине, заросшей цветущим ве
реском; крики детей, оглашающие воздух, похожи на крики
птиц. И вот оно, счастье, здесь, перед тобою, на берегу реки:
чья-то жизнь, позлащенная солнечным лучом, смотрит на те
кущую воду, неподвижная, чистая и глупая. <...>
Сегодня утром у Августы было огорчение: она разбила
ночной горшок своей матери, ночной горшок, который прослу
жил сорок лет! Для нее это была реликвия, память, семейное
546
