вина; остальную сумму мы возместим вам при первой возмож
ности. За вторую же партию мы уплатим, как обычно, в конце
года».
Черт возьми! Ньеверкерка можно упрекнуть во многом, но
в чем причина всех этих нападок? В любви к картинам, кото
рые он якобы присвоил? Да разве хоть один из всех журнали
стов, требующих от него возвращения этих картин, знает, на
каком месте висит в Лувре хоть одно из выставленных там по
лотен? Нет, это опять мещанская зависть, — и в настоящий мо
мент она принимает пугающие размеры, — чистейшая грубая
зависть, одновременно трусливая и почти яростная, зависть к
этому видному мужчине, который носит графский титул, сча
стлив, обладал великосветскими женщинами, занимает высокое
положение и получает большой оклад! < . . . >
Только что мы оба чуть не погибли. Как обычно по средам,
мы ехали на обед к принцессе. Пьяный извозчик, которого мы
взяли в Отейле, на полном ходу наскакивает на колесо ломо
вой телеги на набережной Пасси; толчок такой сильный, что
Эдмон, ударившись о ближнее стекло, разбивает его своей го
ловой, так что лицо оказывается снаружи... Мы смотрим друг
на друга, — взаимное осматривание, как бы ощупывание! Лицо
у Эдмона в крови, глаз залит кровью. Я выхожу с Эдмоном из
коляски, чтобы было виднее. Смотрю на него: удар пришелся
под глазом, стекло порезало нижнее и верхнее веко. Я замечаю
40 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
613
только это, и лишь потом Эдмон признался мне, что, плохо видя
из-за кровотечения, боялся остаться без глаза.
С набережной мы поднялись в Пасси; я вел его под руку, он
шагал твердо, прижимая к лицу красный от крови платок,
шел, как олицетворение кровавого несчастного случая, как
каменщик, упавший с крыши. И пока не промыли глаза в ап
теке — смертельная тревога, волнение, секунды ожидания, ко
торые казались вечностью! Какое чудо — глаз невредим!
Идем отправить телеграмму на улицу Курсель, и по дороге
он рассказывает мне очень странную вещь: за мгновение до
толчка у него появилось предчувствие несчастного случая; но
только, из-за какого-то смещения, подсознательно связанного
с братским чувством, он представил себе, что ранен я, и ранен
в глаз.
< . . . > Никто еще не охарактеризовал наш талант романи
стов. Он состоит из странного и уникального сочетания: мы
одновременно физиологи и поэты.
О, как приятно, когда общаешься с сильными мира сего,
знать, что у тебя есть свой кусок хлеба и ты ни от кого не за
висишь!
До сих пор мы еще не встретили никого, кто сказал бы нам
что-нибудь приятное по поводу нашей книги, даже в самой ба
нальной форме.
Перед обедом у Маньи мы заходим к Сент-Беву. Он появ
ляется из спальни, где ему спускали мочу, и тут же начинает
говорить о нашем романе: видно, что он собирается говорить
долго. Ему прочли книгу во время перерывов, когда он отды
хает от работы.
Сначала это вроде речи адвоката Патлена *, слова, похожие
на ласку кошачьей лапки, вот-вот готовой показать когти; и ца
рапины не заставляют себя ждать. Они появляются постепенно,
потихоньку: в общем, мы хотим слишком многого, мы всегда
хватаем через край, мы раздуваем и насилуем хорошие стороны
нашего таланта; нет, он не отрицает, что отрывки из нашей
книги, прочитанные очень хорошим чтецом, в известной обста
новке могут доставить удовольствие... Но книги ведь создаются
не для чтения вслух. «Боже мой, эти отрывки, быть может,
войдут потом в антологии... но, — говорит он, — я, право, не
614
знаю, ведь это уже не литература, это музыка, это живопись.
Вы хотите передать такие вещи...» И он воодушевляется: «Ну,
вот Руссо, — его манера уже построена на преувеличении.
А после него явился Бернарден де Сен-Пьер, который пошел
еще дальше. Шатобриан. Кто там еще?.. Гюго! — И он смор
щился, как всегда при этом имени,— Наконец, Готье и Сен-
Виктор... Ну, а вы, вы хотите еще чего-то другого, не правда ли?
Движения в красках, как вы говорите, души вещей. Это невоз
можно... Не знаю, как это примут в дальнейшем, до чего дойдут.
Но, видите ли, для вашей же пользы, нужно кое-что сглажи
вать, смягчать... Вот, например, ваше описание папы в конце
книги, когда он там, в глубине, весь белый, нет, нет, так
нельзя!.. Быть может, в каком-нибудь другом повороте...»
И вдруг, неожиданно рассердившись, он восклицает:
Или, например: небо
это за чайная роза? И это в том месте, где вы описываете Рим!
Если бы еще речь шла о пригороде...»
И он повторяет:
— Чайной розы! Существует просто роза! Чепуха какая!
— А все-таки, господин Сент-Бев, если я хотел выразить,
что небо было желтое, желтовато-розового оттенка, как у чай¬
ной розы, например у «Славы Дижона», а совсем не такого ро
зового цвета, как у обычной розы?
— В искусстве надо добиваться успеха, — не слушая, про
должает Сент-Бев. — Я хотел бы, чтобы вы его добились.
Здесь он делает паузу и неясно бормочет несколько слов, за
ставляющих пас подозревать, что в его окружении книга не
