мелькающие головы. На нас повеяло страхом при виде кары,
исходящей из уст главного судьи, словно вода из фонтана,
ровно, неистощимо, беспрерывно. Протокол допроса, показания
свидетелей, защита, речь прокурора — все продолжалось не бо
лее пяти минут. Председатель суда наклонял голову, судьи ки
вали, затем председатель что-то бормотал — это был приговор.
Время от времени на деревянную скамью падала слеза, и все
начиналось сначала. Три года свободы, три года жизни, мгно-
69
венно вырванные из человеческого существования при помощи
Свода законов; преступление, взвешенное за одну секунду, да
еще с нажимом пальца на чашу весов; пошлое, черствое, маши
нальное занятие — в течение долгих часов распределять грубо
отмеренные сроки тюремного заключения, — нужно увидеть его,
чтобы понять, что это такое!
Непосредственно перед нашим делом разбиралось дело ху
досочного рыжеватого человечка, который после Второго де
кабря самолично приговорил императора к смерти и разослал
свой приговор по всем посольствам. Его стремительно пригово
рили к трем годам тюремного заключения за то, что он проявил
больше храбрости, чем Верховный суд. Ему предстояло через
три года выстрелить в императора в Комической Опере *.
И вот объявили наше дело. Председатель суда произнес
свое: «Займите место на скамье подсудимых», — что вызвало
некоторое волнение среди публики. Скамья подсудимых — это
скамья для воров и для жандармов. Ни на одном процессе по
вопросам прессы, даже в суде присяжных, не заставляли лите
ратора занять место на скамье подсудимых, он всегда нахо
дился рядом с адвокатом. Нас ни в чем не хотели щадить. «Они
вчера репетировали, мне говорил один адвокат, — прошептал
Kapp, усаживаясь вместе с нами между жандармами. — Можно
не сомневаться в исходе дела. Посмотрите-ка на главного
судью: я имел несчастье переспать с его женой, вот они его и
выбрали».
Мы были достаточно взволнованы и достаточно возмущены.
Голоса у нас срывались от гнева, когда спросили наши имена
и фамилии, которые мы звонко выкрикивали, словно Револю
ционному трибуналу.
Взял слово товарищ прокурора; он лишь слегка коснулся
обвинений, предъявленных Карру, упомянув о старой эпи
грамме Лебрена, которую Kapp, слегка подправив, выдал за но
вую, а Ньеверкерк почему-то принял на свой счет. Не особенно
распространялся он и о наших стихах, и об упоминаемой в на
шей статье женщине, которая под утро возвращается из ресто
рана, держа в руках свой корсет, завернутый в газету. Однако
он говорил пышными периодами, обвинил нас в том, что мы
портим нравы, развращаем больше, чем развращают непристой
ные картинки. Он возлагал на нас ответственность за плотскую
любовь и т. д. ... Потом, устав переливать из пустого в порож
нее, он набросился на статью Вильдея, где отрицалась доброде
тель женщины. За этим последовала тирада, в которой мы изоб
ражались как люди без стыда и совести, негодяи, без роду
70
и племени, проповедники безнравственности, которых пора
упрятать в надежное место.
Вильдей сиял. Он был счастлив, он вертелся, приосанивался
и, казалось, вот-вот готов был крикнуть: «Да ведь это все я, я!»
И заметьте, в тот самый день, когда общество в лице товарища
прокурора обвиняло нас в развращающем влиянии, то же обще
ство, по обыкновению, широко распахивало двери домов терпи
мости, а вечером собиралось открыть доступ в театры, за кулисы,
в вертепы актрис, — не говорим уже о публичных балах, не го
ворим о декольтированных женщинах, не говорим о миллионах
бесстыдных уловок, изобретенных женами, чтобы изменить
мужьям, матерями, чтобы выдать замуж дочь, уличными дев
ками, чтобы поужинать.
Ивер, иссякнув, сел на место. Пайяр де Вильнев, адвокат
Kappa, своим ловким и довольно красноречивым выступлением
нанес великолепный удар по декламации обвинителя, показал
всю ее несостоятельность и задал вопрос, дозволено ли осу
ждать нас за статью, если она никому не инкриминирована и
если ее автор не находится рядом с нами на скамье подсу
димых.
Наш адвокат вел себя именно так, как мы ожидали: он от
рекомендовал нас порядочными молодыми людьми и в подтвер
ждение сослался, как на обстоятельство, делающее нам честь,
на то, что у нас двадцать лет подряд живет старушка няня:
совершенно патриархальный способ защиты, когда адвокат вы
ступает в качестве благодушного папаши. Впрочем, один разо
чек даже этот папаша, слушая несусветные доводы обвинителя,
подскочил от возмущения и стал похож на гуся, собирающегося
взлететь. Мы чувствовали, что публика на нашей стороне, чув
ствовали по шепоту аудитории, что она нас оправдала; чувство
вали единодушную убежденность аудитории, готовой подняться
и выступить против обвинительного приговора. Обвинительный
приговор невозможно было вынести под напором такой защиты.
Дело отложили на неделю. «Все ясно, — сказали мы друг
другу — они хотят вынести обвинительный приговор. Сегодня
они не осмелились».
Однако именно тому, что дело было отложено, мы обязаны
своим избавлением. В течение этой недели сменился генераль
ный прокурор. Место Руайе заступил Рулан. У Рулана были
еще и тогда орлеанистские симпатии. Он состоял в родстве с
