то есть имеющее возможность награждать царапинами всех
талантливых людей, которые не хотят с ними якшаться и рас
пивать пиво на людях. <...>
128
< . . . > В современном мире люди разделены на три класса.
Вверху — правящие аферисты; в середине — укрощенные ба
калейщики; внизу — народ, который в один прекрасный день
сглотнет все это милое общество. < . . . >
В прошлое воскресенье в Булонском лесу столпилось столь
ко экипажей, что им пришлось с аллеи Императрицы свернуть
на боковую аллею. — В наше время экипажи есть у всех. Един
ственное в своем роде общество, где все или наживаются, или
разоряются. Нигде еще эта манера
кой властной и уверенной, такой гибельной и развратительной
для народа. Лагерь Золотой парчи * превзойден нынешними
женщинами, которые носят на себе целые имения. Дело до
шло до того, что некоторые магазины — «Русские горы», напри
мер, — начинают открывать кредит своим покупательницам,
которые могут ограничиться лишь уплатой процентов. В один
прекрасный день — не сегодня-завтра — будет заведена Госу
дарственная книга долгов по приобретению дамских нарядов.
Вот один факт из тысячи: г-жа де Тюрго, жена министра, дочь
которой вышла замуж за г-на Дюбуа де л'Эстан, вытянула от
своего зятя в качестве свадебного подарка невесте тридцать
тысяч франков — и покрыла им свои долги у портнихи. Вот это
светский образ жизни!
Тьма разных газетенок и фигарошничанья. Не литература,
а Куртильский карнавал! * Мне попался в руки листок, где
Гюго объявлен бездарностью, книги Бальзака — попранными
триумфом Шанфлери. Далее следуют оскорбления, грубая
брань — одним словом, критика при помощи пинков ногою.
Впрочем, все это поощряется правительством, которое, пресле
дуя серьезные произведения и людей с чистой литературной
совестью, восторгается при виде того, как литераторы грызутся
между собой и стирают свое грязное белье на виду у всего
света. Хоть шерсти клок с его врага — Идеи.
Были в редакции «Артиста»: Готье, Блан и мы.
Раздувая кадило, Блан упрекает Готье в том, что статьи
его — сплошной первый план, что в них нет проходных и бес
цветных мест, что слишком уж все сверкает.
9 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
129
Г о т ь е . Поверите ли, я просто обречен! Все мне кажется
бесцветным. Самые яркие мои статьи представляются мне
серыми — цвета второсортной бумаги; я ляпаю в них побольше
красного, желтого, золотого, малюю как бешеный, но вся эта
мазня для меня бесцветна. Я поистине несчастен, потому что
при всем этом обожаю в искусстве линию и Энгра.
Разговор переходит на старых писателей.
Я. Хотелось бы знать, что вы думаете о Мольере, о «Ми
зантропе».
— Должно быть, я покажусь вам нудным ветераном роман
тизма. И все-таки «Мизантроп» — мерзость. Я говорю совер
шенно искренне. Это написано по-свински!
— О! — вырывается у Блана.
— Нет, я совсем не чувствую Мольера. В его вещах есть
какой-то тяжелый, прямолинейный здравый смысл, просто
отвратительный. О, я хорошо его знаю, изучал. По горло сыт
такими образцовыми произведениями, как «Мнимый рогоно
сец»; чтобы испытать, хорошо ли я владею своим ремеслом,
я и сам набросал пьеску — «Заколдованная треуголка». Интри-
га-то, конечно, ничтожная, зато язык и стихи гораздо сильнее
мольеровских.
— По-моему, Мольер — это Прюдом в драматургии.
— Вот-вот, именно Прюдом...
— О, «Мизантроп»! — восклицает Блан, закрывая лицо ру
ками.
— По-моему, «Мизантроп» — сплошные помои, — продол
жает Готье. — Надо вам сказать, таким уж я уродился, что
человек мне совершенно безразличен. Когда в какой-нибудь
драме отец прижимает к пуговицам своего жилета вновь обре
тенную дочь, на меня это совершенно не действует, я обра
щаю внимание только на складки платья у дочери. Я натура
субъективная.
— Черт возьми, — говорит Эдмон, — ваше ремесло критика
явно не по вас.
— О, «Мизантроп»! — произносит Блан, не открывая лица.
— Я говорю то, что чувствую. Однако черт меня возьми,
если я когда-нибудь стану об этом писать! К чему уменьшать
количество шедевров? Но «Мизантроп»... Мои девчурки тере
били меня, чтобы я взял их в театр. «Хорошо, говорю, свожу». —
«В хороший театр, папочка?» — «В хороший». И вот сводил —
на «Мизантропа». Нет, вы правильно говорите: Мольер — это
Прюдом!
130
Были в Музее. Вещицы эпохи Возрождения. Непонятное
явленье эти пуристы стиля, влюбленные в Возрождение и раз
носящие рококо за дурной вкус! Рококо в основе своей такое
же обнаженное, такое же чистое искусство, как греческое и ки
тайское. Возрождение — бред ложного вкуса в сочетании с дур
ным, кровосмесительная связь реминисценций!
Вышел первый том наших «Интимных портретов
XVIII века». Баррьер из «Деба» ворчит, что мы размениваем
наш талант на мелочи. Публике, говорит, нужны труды солид
ные и емкие, где она встретилась бы со старыми знакомыми и
услышала то, что уже знает: ведь малоизвестное отпугивает
публику, а совсем новые сведения просто ужасают ее. История
XVIII века, как я ее понимаю, эта длинная серия подлинных
писем и неизданных документов, служащих предлогом к рас
