огонь, повторяя спокойно: «Некуда спешить!» Когда он обедал
у дяди, тот говорил: «Дуайен, ступай на кухню, попробуешь
соусы». Тип тучный и добродушный: в Политехнической
Школе и в армии карманчики его артиллерийского мундира
всегда были набиты пирожными, так что приятели постоянно
его ощупывали. Вечная жертва Тотора *, который пинал его
ногами и бросал все камни из своего сада к нему за ограду.
Когда он, превозмогая свою трусость, связался с Гурго, Тотор
заманил Дуайена к себе, под предлогом, что покажет ему са
поги Гурго, и наставил Дуайену синяков. Каждый день он
приходил в полдень делать салат.
Рядом с этим комическим типом — тип драматический.
Девушка-монашенка, покинувшая монастырь, чтобы ухажи
вать за отцом, слишком больная, чтобы туда возвратиться,
движимая самопожертвованием, привязалась к своему свод-
183
ному брату, любимчику отца; появление служанки-сожитель-
ницы и грубость их отношений совсем доконали эту девушку,
и без того умирающую от опухоли в животе. Удивительно, как
почти всегда пострижение в монахини связано с тайным муче
ничеством: это словно попытка бежать от жизни. В раннем
детстве мачеха не кормила ее, полагаясь на милость соседей,
и заставляла совсем маленькую девчушку выслеживать через
угловое окно, не идет ли отец, которого мачеха обманывала.
Девочка и ее сестры непрерывно подвергались настоящим пыт
кам, так что одна из них как-то, вскочив со стула, восклик
нула: «Вы говорите, я — большая лентяйка; это неправда, я
просто умираю». И она умерла и своей смертью повергла ма
чеху в ужас.
Своеобразный край, этот край Об! Вот, например, Гийом,
потасканный и маниакальный покровитель кордебалета, но ску
пой и скаредный в своих владениях, где он бранится, когда для
крестьян-выборщиков нарезают слишком большие куски ба
раньего жаркого. Или — Дюваль, бывший завсегдатай Бульва
ров и «Парижской кофейни», восседавший в причудливом каб
риолете, наподобие марионетки Гофмана, — очки, каскетка, вся
в дольках, словно дыня, куцая тужурка с большим пристежным
воротником, сделанная его собственными руками и отдающая не
ким запахом 1820 года. Сам за собою убирает, пашет, полет в
зной, в дождь, на заре, стремясь извлечь как можно больше из
своих трех миллионов, наживая проценты на проценты — и обе
дая без мяса у себя на кухне, где кишат краснолицые ребя
тишки, вышедшие из обширных утроб его служанок, его гряз
ного гарема.
Среди прочих миллионеров, либо составивших состояние в
Париже, либо скупивших землю кусок за куском, одна семья
пользуется известным уважением и почти изумляет всех сво
ими старинными обычаями и добродетелями. Ни эпоха, ни
окружающая обстановка не отразились на них. Они живут вме
сте — три брата и их сестры. Они живут на своих землях и до
ходами от своих земель. Они не глядят на то, что в семье
прибавляются дети, лишние рты; они живут со священником-во-
спитателем. Живут со своими католическими легитимистскими
воззрениями. Живут по заветам праотцев и ради почестей и
денег не хотели — это подтвердилось на опыте — и не захотят
покинуть родные места. Они живут, как люди живали в ста
рину, — широко, содержат людей — пятьдесят работников;
гостей щедро потчуют, как в старые времена, местными мо
лочными продуктами, местной дичью, местным мясом, ово-
184
щами, вином, всевозможным печеньем, которое, встав в пять
часов утра, изготовляют женщины, — и не ведают, как в ста
рину, покупных чужеземных вин, цветов или фруктов. Их —
трое братьев, один из них глухонемой. И в этой сельской фи-
ваиде, среди этих мудрых крестьян, иногда рождается и уми
рает юная девушка, соединяющая в себе все достоинства и все
изящество тела, ума и души; одна из тех девушек, которые за
всю свою жизнь могут лишь раз проявить ослушание и своево
лие, когда во время болезни говорят отцу: «Хочу маму...» И если
отец отвечает, что мать устала, спит, они повторяют: «Хочу
маму...» — берут свой платок и бросают в спящую мать, кото
рая просыпается, чтобы принять их последний вздох.
Сена утром. Впечатление от тумана на воде. Все окутано
легким светящимся голубым паром, а в нем формы и очерта
ния деревьев мягко-оранжевые; на переднем плане — ветка
дерева, вся в росе, сияет на солнце, как горный хрусталь. На
воде солнце слепит вам глаза, камыши, охваченные заревом,
кажутся сверкающими обломками каких-то разбросанных дра
гоценностей. Излучина Сены — точно старая выцветшая па
стель, где сохранились только белые блики; позади деревьев,
словно растворенных в густом бело-голубом тумане, — небо
цвета расплавленного серебра.
В воде — яркое отражение небесной синевы, пересеченное
черными опрокинутыми отражениями четко обрисованных де
ревьев. И отражение зелени, чистый зеленый тон моха, не осве
щенного солнцем, что-то свежее, прохладное, резко выделяю
щееся среди неясных и расплывчатых линий, как бы нанесен
ных кистью Коро. < . . . >
— Я, государство: Людовик XIV.
— Я, отечество: Наполеон (Государственный совет, де
кабрь 1813 г., том I).
— Я, общество: Наполеон III.
— Я, человечество: Икс. <...>
Для «Литераторов» * — спор между Сен-Виктором и Барбе
д'Оревильи; последний ратует за книги идейные, а Сен-Вик
