чтобы переписать пачку ее интимных писем к Ришелье, храня
щихся в коллекции Лебера.
Я в гостинице, в одной из тех комнат, где не мудрено и
помереть невзначай; из заледенелого окна, выходящего во
двор-колодец, просачивается тусклый свет. За стеной голос
провинциального шутника распевает то «Miserere» из «Труба
дура», то «Царя Беотии» из оффенбаховского «Орфея».
Сегодня, кажется, я понимаю, что такое любовь, если она
только существует. Отбросьте от любви чувственное начало,
влечение полов, и тогда она совпадет с нашим отношением друг
к другу: разлучить нас — все равно что разлучить пару таких
птиц, которые могут жить только вдвоем. В отсутствии другого
каждому из нас не хватает второй половины его
221
остаются только полуощущения, полужизнь, мы словно разроз
нены, как книга из двух томов, когда затерялся первый. Вот,
думается мне, в чем сущность любви: ни полноты чувств, ни
полноты жизни в разлуке.
Но разве любовь такова? Ведь у нас к слиянию сердец при
соединяется еще и полное слияние умов, столь характерное для
нас, полное единство всего духовного существа... Я польстил
любви, сравнивая ее с нашим братским союзом.
Встречаю на вокзале Флобера, провожающего свою мать и
племянницу в Париж, где они будут жить зимою. Его карфа
генский роман доведен до половины. Рассказывает мне о своих
затруднениях, прежде всего о работе, которую ему пришлось
проделать, чтобы убедиться в достоверности своего повествова
ния. Затем — об отсутствии словаря, из-за чего ему приходится
для обозначения званий прибегать к перифразам. Чем дальше,
тем труднее. Приходится
соус.
Говорим об Абу; Флобер согласен со мною в том, что явная
нехватка ума привела Абу к полной беспринципности: «К тому
же такие темы требуют серьезного отношения». Сам Вольтер,
заговаривая об этом, весь корчится в конвульсиях, его тря
сет лихорадка, и он, с пеной у рта, восклицает:
Неделю тому назад отнес в гранках наших «Литераторов»
Мишелю Леви, который тут же спросил: «Моих друзей, надеюсь,
не затрагиваете?» Сегодня выслушиваю его ответ. Он огорчен:
«Ну, будь что-нибудь другое... Но издать роман против Виль-
мессана! * Вы поймите, он меня засадит!» Словом, он не осме
ливается. — Странное явление — трусость тех, кто не дерется, не
может драться и не должен драться.
<...> Кажется, все браки теперь совершаются на условиях,
твердо гарантирующих сохранность приданого. Еще одна харак
терная черта времени, черта нашей буржуазии. Нынеш
ние отцы и матери не прочь отдать любому мужчине тело, здо
ровье и счастье дочери, но спасают капитал.
По существу, без всяких преувеличений, монета в сто су —
подлинный бог нашего времени. Вот поразительное свцдетель-
222
ство. Вспомните театр разных веков, разных народов — вы най
дете там драматические столкновения страсти, чувства, много
смешного. Но не найдете там ни драм, ни страстей, связанных
с денежным вопросом. Сегодня же существует только одна
пьеса: деньги. И весь драматизм на наших сценах, начиная с
Одеона и кончая Французами, это драматизм денег: брачного
контракта и завещания. Если вся душевная жизнь некоего об
щества, народа, даже юношеские страсти находятся под абсо
лютной властью денег, то не угрожает ли такому обществу, та
кому народу денежная революция? < . . . >
Мы бываем только в одном театре. Все остальные нам
скучны и раздражают нас. Нам противен тот смех, каким пуб
лика награждает все вульгарности, гнусности и глупости. Наш
театр — Цирк. Мы смотрим на акробатов и акробаток, на клоу
нов, на артисток, прыгающих через затянутый бумагой обруч,
на всех исполняющих свои номера и свои обязанности: во всем
мире они — единственно неоспоримые таланты, абсолютно убе
дительные, как математика, или, вернее, как опасный прыжок.
Нет тут ни актеров, ни актрис, создающих видимость таланта:
циркачи или падают, или не падают. Их талант — факт.
На этих мужчин и женщин, рискующих переломать себе
кости ради нескольких хлопков, мы глядим с замиранием
сердца, с каким-то жестоким любопытством и в то же время с
симпатией и состраданием, будто эти люди одной с нами породы,
будто все мы — Бобеши, историки, философы, паяцы и поэты —
равно геройски прыгаем для этой дуры публики.
Кстати, знаете ли вы, что самое большое превосходство муж
чины над женщиной проявляется в опасном прыжке? <...>
Книгоиздательство Амио возвращает мне мою книгу «Лите
раторы», оговариваясь, что оно — книгоиздательство мир
ное. < . . . >
Посылаю эту бедную книжицу к Дантю, хотя его издатель
ская смелость не внушает мне особого доверия. Доведем до
десятого, и тогда поставим крест.
В ожидании ответа и выхода в свет этой книги, в которую
мы вложили столько надежд и от которой до сих пор получали
одни лишь неприятности, мы яростно хватаемся за гравюру.
223
И вот для нас теперь существует только наша медная доска и
наш офорт. Когда-то нам пришлось сказать, что офорт требует
дьявольской работы. Совсем наоборот: это работа для очень
спокойного, старательного господина, проводящего маленькие
