Миновала цирк, вижу на снегу, в пол-оборота к решетке, лежит человеческая фигура, по-видимому, невысокая женщина, вся обернутая в простыню и перевязанная веревкой, как свивальником. Руки сложены под простыней на груди. Она производила впечатление завернутой статуи, настолько неестественно вытянутой она лежала, не прикасаясь коленями к снегу; по-видимому, завернули ее в ту же простыню, в которой она умерла, ниже крестца было темное пятно, может быть кровоподтек.
Я долго стояла около. Прохожие шли, не оборачиваясь и не глядя.
Дома тепло. Пришла Соня Муромцева. Я страшно ей обрадовалась. Вид у нее прекрасный, даже непохудевший. Живет по-прежнему в Александринке, платонически увлечена П.З. Андреевым, приглашена на работу на радио.
28 января. Вчера хлеба не получили. В столовой оставался один суп, жидкий, с воспоминанием о крупе. Дома выделили мне около 100 гр. хлеба. Сегодня ушла, не дождавшись его. Меня шатает, как от ветра. Вечером в 7 часов пошла искать хлеба. Сильный мороз, градусов 30, луна освещает город, светло как днем. На углу Радищева переулка стоит очередь во весь переулок, несколько сот человек. А хлеба привезено 370 килограмм. Заняла очередь и пошла искать дальше. Обошла все ближние кварталы, хлеба нет нигде.
Наташа с Катей ушли сегодня в 4½ утра. Катя надела мои валенки и к 9 не вернулась. Пришлось идти в летних галошах, замерзла.
Слабость, в голове пусто. «Тяжелее груз и тоньше нить»[919]. Нить так тонка, что вот-вот порвется. Если не будет хлеба, завтра не в силах буду выйти на работу.
Остроумова, жена доктора, говорит мне: «Надо и вам лечь в больницу отдохнуть; не думайте, что у вас вид лучше, чем у тех, кто у нас лежит».
Когда, идя в столовую, спускалась с моста к цирку, мужчина ввозил на мост гроб без крышки. В гробу сидел человек в позе пьяного, случайно упавшего в гроб. Он сидел в гробу, опершись об одну из продольных стенок, ноги в коленках высоко торчали в другую сторону, шапки на всклокоченной голове не было. Он был мертвый и замерзший.
У Васи сильно опухли ноги.
В палате 5 градусов. Светильник со скипидаром немилосердно коптит.
29 января. После работы пошла в Ленторг. Шел снег с утра. Прошла Инженерный замок[920]. При спуске к Марсову полю на мостике меня обогнал грузовик, высоко нагруженный трупами. Они лежали в уровень с кабинкой, сверху были прикрыты тряпками. Тряпки вздувало ветром, из-под них торчали голые ноги. Около кабинки на трупах сидела закутанная фигура, сзади тоже человека три. Грузовик быстро проехал и завернул по мосту к Летнему саду. Пошла вдоль канала, мимо павильона в Михайловском саду, который мне всегда напоминает институт[921], детей Брюлловых, военный парад в честь приезда Франца Иосифа[922]. В конце аллеи на снегу два трупа. Один, завернутый в клетчатую столовую клеенку, лежал ничком, другой, в темном, – на спине. «Нагая смерть гуляла без стыда…»[923].
В Ленторге меня ждало разочарование. В течение двух недель меня уверяли, что моя просьба уважена (о первой категории карточки для Васи), вчера же оказалось, что Андреенко не рассматривал моего письма, мне его дали на руки и направили к Стожилову на решение. У него было совещание. Я решила его дождаться и высидела часа два в нетопленой комнате.
Из кабинета выходили женщины, по-видимому, это были начальники участковых бюро заборных книжек. Одна из них кому-то звонила по телефону: после перерегистрации выяснилось, что по городу 16 %
16 % отсева – это что же: умершие? С 4 миллионов это 640 000. Смотрела я на этих баб и думала: вот кто управляет нашим снабжением. Стожилов с очень белым или бледным, немного одутловатым лицом, скорее, интеллигентного типа, сказал мне, что он профан в музыке и Шапорина как композитора не знает, с какой же стати давать сыну карточку. Впрочем, придите завтра.
А секретарша еще лучше: «Мне тоже 25 лет, за меня никто не хлопочет, почему же ваш сын будет получать первую категорию?» Маленькое миловидное личико было истощено и бледно. На ней был засаленный ватник, на голове ушанка.
Вопрос шел о 150 граммах хлеба.
Выйдя на Дворцовую площадь с Миллионной, я остановилась. Шел снег. Покрытая снегом черная шестерня на штабе неслась вверх. Колонна, штаб, Адмиралтейство, Зимний дворец казались грандиозными и вместе с тем призрачными, сказочными. А внизу по сугробам сновали маленькие, согнутые, сгорбленные, в платках и валенках темные фигурки с саночками, гробами, мертвецами, домашним скарбом, такие чуждые этой призрачной, царственной декорации.
Я вспомнила площадь перед Ватиканом и спешащие туда фигуры в черных рясах, так великолепно компанующихся с колоннадой св. Петра, или попарно гуляющих в садах виллы Боргезе[925] семинаристов в ярко-красных с пелеринами сутанах.
