Часа в два обстрел нашего района кончился, но долго еще слышался дальний гул орудий. Около пяти утра позвали к доктору Тройскому. Я боюсь, говорит санитарка, он хрипит. Ввела ему камфору, он не то дремал, не то был без сознания, рука все время подергивалась. Два раза будила Маева, говорю: «Доктор умирает». Маев не пришел. Вернулась в свою палату. Полное равнодушие, хочется спать.
В шесть заиграл марш, марш-бодрячок, веселый, бравурный, как раз подходящий к обстановке. Прибегает Шура Алексеева: еще надо сделать укол Тройскому, доктор Галкин зовет. «Бесцельно, – говорю я, – подождем последних известий». Цинично, но вся наша жизнь стала цинична.
«Нагая смерть гуляла без стыда»[935].
Сознаюсь, я тотчас же пошла, ввела камфору, и когда я вынимала иглу, он потянулся, открыл рот. Покойник, умерший, «новопреставленный» стал только трупом без могилы и креста.
Между двенадцатью и часом ночи мне надо было звонить в Горздравотдел о вывозе из больницы трех трупов; два из них лежат уже с месяц в помещении клуба, и, несмотря на холод, смрад пошел по всей больнице. Оттуда отвечают: все упирается в транспорт. Трупов не прибавилось?
Тройский умер, он не умер, а превратился в труп, только и всего.
Их столько, столько, что уже отворачиваешься на улице, когда везут навстречу. На днях вид одного из них меня как-то болезненно тронул и поразил. Две женщины везли на саночках черную мумию, ребенка лет 10, очень аккуратно зашитого в черную материю. Ручки на груди, весь силуэт напоминал на белом фоне снега египетскую бронзовую фигурку.
Живу на морозе. Утром 2 градуса, выше 8 не натапливается и тотчас же спускается. С Васей невыносимые отношения. Вчера я сказала Кате Князевой, что я прошу Веру носить мне воду и выносить грязную. За это я ей дам пропуск в столовую. Я добавила, что удивляюсь, как она сама, живя у меня всю зиму, до этого не додумалась. Вася и Наташа запретили Вере носить мне воду.
Я каждый день теперь приношу Сонечке обед, т. к. Наташа потеряла свои карточки (они пользуются моим пропуском в Музкомедию).
Я спешно шью Соне ватник на дорогу. Это все не считается. Бог с ними, им же хуже. Юрий прислал в Смольный Жданову телеграмму, прося разрешить Васе выехать в Ярославскую область, к себе он их не приглашает. Дурачки, на меня наплевали, поставили в невыносимые условия, а там отец их знать не хочет, если я не приму мер. Правда, я их уже приняла. 13 февраля уезжали Данько, и я дала им письмо Юрию, чтобы опустить за нашим «кольцом». Я писала ему, что очень советую выписать к себе Васю
Пора Васе самому выплывать. Легче всего плевать в тот колодец, откуда пьешь.
19 февраля. По-видимому, наша артиллерия или авиация сбила немецкие батареи, т. к. все эти дни тихо. Зимой, такой суровой зимой, наши мужики справляются с немцем, и Blitzkrieg[936] отошел в область предания. Будут знать, мерзавцы, каковы russische schweine[937]. Но что дальше?
Я превращаюсь в пещерного человека. Получила 450 гр. мяса. Стала варить суп. Так хотелось вкусного бульона. Варила часа два, три, а потом не хватило терпения резать ножом и вилкой, взяла мясо руками и так и ела. Месяцев 6, а то и больше не ела мяса, надо думать, какова была моя жадность. Бульон же был безвкусен, без единого Fettauge[938].
1 марта. 26 февраля Вася уехал. Отъезд эшелона был назначен на 25-е, и в 9 утра мы отправились на вокзал. Присели перед отъездом, я благословила Сонюру гусевским складнем[939], Наташа сказала все нужные слова: не поминайте лихом и т. д. Вася же не простился. Я давно уже перестала обращать внимание на его выпады, повезла Сонечку, которая была посажена на санки в ватном мешке и была совершенно спокойна. На вокзале выяснилось, что эшелон пойдет 26-го, но посадка состоится.
На вокзале увидела М.Ф. Петрову-Водкину с Леночкой. Уезжают в Хвалынск, где К.С. выстроил для матери хороший дом. «J’ai tout vendu – les lits, les meubles, tout. J’еmporte ce que j’ai d’or et argenterie, dix mille roubles, mes fourrures, des promtovarы pour changer. Nous allons rester une année ou deux, je voudrais vendre la maison, qui vaut au moins 40 000 – j’eu acheterai une plus petite»[940]. Картины, рисунки К.С. и литературу взял Русский музей на хранение. «Et vous savez (шепчет она мне на ухо) on va rendre la ville, c’est décidé, – le mois de mars sera réchitelni»[941].
Соню устраивают в вагоне недалеко от круглой времянки. Вася идет разыскивать дрова. Я ухожу, т. к. надо идти на дежурство, утром меня заменили.
Днем был сильнейший обстрел города, опять пострадала Моховая, снаряд попал в дом 40, в то же место, где уже была брешь, попал в двор нашего института, в заднем флигеле вылетели все стекла. Я безумно беспокоилась за Финляндский вокзал.
