С Е.И. мы носились как с писаной торбой 11 или 12 лет. Теперь, когда мои высокопоставленные друзья вроде Шостаковича разъехались, а я себя перед НКВД скомпрометировала хлопотами о ней же, я ей больше не нужна. Я написала ей, прося мне вернуть телефоны зубного техника, которые она от меня унесла, так и этого она не могла сделать.
21 октября. Это ужасно. Я опоздала с посылкой девочкам – не было денег, ничего не могла купить, посылки отправили, как я вчера узнала, 12-го. А деньги я получила 19-го. Мара пишет, что их кормят ужасно. Я много лучше питаюсь, чем они. Что делать? Ума не приложу. Пошлю им завтра 100 рублей с припиской, чтоб купили картошки. Бедные ребята. А я никак не могу наладить работу в ДКА. Там теперь согласны – так мои сотрудники все на попятный. Ада боится НКВД за немецкую фамилию. Птохова – за здоровье, а Поляков не появляется. Прямо беда. Я устала от бесплодных хлопот.
И голодно. Хотя и немного лучше, чем в прежней столовой, конечно. Во-первых, 500 гр. хлеба. Я иду в столовую в самом начале восьмого, чтобы захватить добавочные супы из хряпы. Эти два супа остаются мне на ужин. Беру завтрак и ужин сразу и 300 гр. хлеба. Завтрак и ужин – это 380 гр. каши с топленым маслом, которое наливают на кашу, делая в ней ложкой углубление. Часть этого масла я сливаю на сковороду и поджариваю на нем хлеб тонкими ломтиками, что замечательно вкусно. Съедаю это все, и благодаря этому утром не голодна, более или менее, конечно. Обедаю от часу до двух, получаю к нему еще 200 гр. Все грею дома на печурке, дрова пока что поставляет мне Ольга Андреевна. А сейчас принесла мне несколько кочажков капусты. Я сразу же сырьем съела один из них и здорово подкрепилась.
Но силы воли у меня совсем нет перед едой. Я не могу устоять, при всем желании, чтобы не съесть, чтобы отложить, растянуть. Вчера получила 200 гр. конфет, осталась одна на утро. Это, может быть, очень плохо, а может быть, это потребность моего организма.
Я так люблю сладкое, что ворую у себя (конечно, не у других), и сегодня сострила: чтобы съесть свои конфеты или шоколад, я перешагну через собственный труп.
4 ноября. Уже ноябрь! А мы еще все живы. Живы, но не все. Пришлось за эти дни пережить смерть Любы Насакиной – смерть, которою умирают сейчас очень многие. Смерть от голода, от истощения, от одиночества и заброшенности. Смерть, вероятно, типичная для нашего времени.
Получила я от нее открытку от 9 октября. Пишет, что в ужасном состоянии, надо устроиться в больницу. Открытка шла дней десять, я к ней поехала. Дверь в квартиру полуоткрыта, вхожу. «Люба, это вы, я умираю от голода, я уже день ничего не ела, скорей идите за хлебом». Люба сидит на оттоманке и сует в рот сухую крупу. Я протянула ей капусту, она схватила и жадно вгрызлась в нее зубами. Черты лица обострились, глаза совсем белые. «Скорее, скорее идите за хлебом». Принесла хлеб, с собой кроме капусты у меня было соевое молоко. Сварила суп, хлеб поджарила, еще что-то, уложила ее, язык у нее заплетался, и она все время твердила, что умирает. Она уже не в силах была вставать и делать на горшок, делала все под себя. Приготовив ей все на вечер, я уехала, т. к. надо было получить собственный обед. Я держусь тоже на честном слове. Стоит не поесть – и готово: головокружение, шатает. Поэтому какое-то равнодушие к чужой болезни, думаешь: все там будем. Как бы вытянуть.
Утром купила ей масла 85 гр., хлеба 200. Я стала ездить ежедневно, выезжая часов в 9, 10 утра, покупала сразу хлеб, – карточки были у меня и ключ от квартиры также. Люба просила, чтобы я ее запирала на ночь, «а то придут активистки и меня ограбят». Очень боялась она жактовских активисток. Иногда она заговаривалась. Первые дни Любе стало заметно лучше. Язык уже не заплетался, вид стал бодрее, питание как-то я наладила, купила овощей, была крупа, сварила щи, кашу, настоящий кофе. Без меня в первый же день была коммунальная докторша и сказала, что полное ослабление сердца и что вряд ли она протянет дольше одного дня! «А в больницу мы умирающих не берем».
Чтобы устроить в больницу, я избегалась: от Аларчина моста пошла в поликлинику на площадь Труда, оттуда обратно на Фонтанку, 148, в б. Кауфманскую больницу[1089], куда обещал принять Любу проф. Иванов, Надюшин отец.
