Ю.В. проводил меня домой; был уже одиннадцатый час, была ясная звездная ночь, я ему сказала: не может быть побежден народ, когда в невыразимо тяжких условиях Шостакович пишет 7-ю симфонию, а Кочуров такие вдохновенно-героические песни. Я была потрясена, какой-то большой подъем духа вызвала во мне эта музыка.
Мне кажется, и я это тоже высказала Юрию Владимировичу, что эти песни с их военной героикой очень благотворно воздействуют на его творчество; вырвут его из прежней несколько элегической настроенности. Он со мной согласился.
Что-то делает и сделал за это время мой Шапорин? И где он?
12 октября. Вчера, ровнехонько в 10 часов утра, как было условлено, явился мой новый «друг» Аксенов. На этот раз в штатском пальто. Попросил записать ему мои впечатления о посещении Кочуровых. Я написала следующее:
«Была после долгого перерыва у Кочуровых. Нашла в настроении всего семейства большой сдвиг. Если прежде, год тому назад, изредка проскальзывали упадочнические настроения, то теперь я не заметила этого совсем. Царит бодрое настроение. Не знаю, влияние ли здесь патриотизма Юрия Владимировича или духа Дома Красной армии, но перемена большая. Юрий Владимирович играл мне свои песни. Человек, который пишет такие подлинно вдохновенные патриотические вещи, не может быть неискренним».
Аксенов поинтересовался, о чем говорили. Всех интересовало постановление об отмене полковых комиссаров[1081].
«Припишите, пожалуйста, какую оценку высказывали, нам очень интересно, положительно ли отнеслись».
Ну, конечно, я написала, что отношение положительное, что единоначалие улучшит маневренность армии и т. д.
Не стану же я писать, что это «американский орех», как сказал Кочуров, что все это время в Москве шли совещания с англичанами и американцами и что, очевидно, это постановление вызвано требованием союзников.
Довольно болтунов.
Вообще – я странный сексот.
Я так и сказала Аксенову: я могу взять на себя только воспитательную роль, охрану моих друзей от дурных влияний, другого от меня ждать не приходится. «Ничего, Любовь Васильевна, вы делаете большое государственное дело».
Здорово! Мне не очень понятно все это.
Побыл у меня с полчаса, придет в следующее воскресенье. Это все-таки очень нудно. И ничего не поделаешь, никуда не уйдешь.
В ДКА вызвал меня т. Непомнящий (тоже еврей) – руководитель самодеятельности: не возьму ли я на себя организацию семинара кукольного дела. Хочет вызвать из армии с фронта человек пятнадцать – обучить их быстро водить петрушек, чтобы они уже сами организовали у себя бригады.
Был на фронте и видел, как замечательно реагировали бойцы на игру петрушек, крайне примитивную.
15 октября. Была у Животовых. Наталья Ивановна читала мне свои новые стихи, большую почти поэму о Ленинграде. Прекрасные стихи, сильные, глубокие; она очень выросла, даже просто неузнаваема как поэт.
Такой тяжелый, мучительный год, фантастическая зима ко всем тем ужасам, которые пришлось переживать, и такой творческий подъем, как у Кочурова, Натальи Ивановны, Натальи Васильевны. Меня это потрясает и подымает мой дух.
Нет, мы не погибнем.
Все время где-то гремит канонада сегодня, после нескольких дней передышки. Ольга Андреевна принесла со службы слух, что утром было неблагополучно у Нарвских ворот, оттуда бежали, может быть десант? Канонада сейчас (половина одиннадцатого вечера) похожа на храп великана. Почему-то вспомнила тютчевское: «И демоны глухонемые Ведут беседу меж собой»[1082].
Утром была в церкви, подавала за упокой папы – 10-го минуло 30 лет со дня смерти. Подала отдельно за «новопреставленных» Наталью, Ольгу, Елену Данько, Екатерину, Маргариту Князевых, жертв этого года.
Отдельных панихид теперь не служат, приходится подавать на общей панихиде, но если дать дьякону демонстративно десятку, он как-то выделяет поминовение. «Цыпленок тоже хочет жить»[1083].
Долго стояла перед Спасителем, молилась за всех близких, молилась и за дальних, за Россию, за себя. Вид Спасителя наполняет душу покоем. Так тихо, тихо делается на душе.
Как Петербург красив и меланхоличен осенью. Сейчас осыпаются последние листья, но недели две-три тому назад золотые и багряные деревья Летнего сада стояли как в сказке.
Я шла мимо Казанского собора. За колоннами ярко светились желтые, рыжие, красные пятна сквера за решеткой, а внизу между колонн лежали два поросенка, как я их называю, два стратостата – один серебряный, другой зеленый.
Возвращалась из Дома Балтфлота по набережной[1084]. Был тихий день без солнца, но и без тумана. Панорама Невы была в серо-серебристых сизых тонах. Темной коричневой массой выделялся Исаакий на фоне светлых жемчужных облаков. На первом плане на Неве стоял черный замаскированный корабль с большими трубами. Пейзаж походил на старую гравюру. Обидно, что рисовать нельзя, не дают пропусков. Хорошая бы получилась акватинта[1085].
