Что осталось в моей памяти от этой тяжелой недели? Последняя ночь и этот голос: все уходит, все падает, я умираю, пушки, музыка. И как это ни странно, петербургские осенние пейзажи. Я много ходила. Приезжала на девятке, шла к Любе через Фонтанку по Английскому мосту[1091]. В глубине синел сизый купол Троицкого собора[1092] со стройными колонками и малыми куполами, перед ним по набережной – дома желтоватые, свинцовая Фонтанка и на другом берегу золотисто-рыжая листва деревьев, с каждым днем она коричневела и редела. И еще с Поцелуева моста Исаакий в глубине, за поворотом канала. Ленинград был весь акварельный, блеклый, чудесный по гармонии красок. Напоминал старинные пейзажи и акварели Яремича.
30-го я позвонила в больницу: Насакина Л.В. скончалась 28-го.
Нить перетерлась.
Как-то давно, лет 10 тому назад, она мне рассказывала, что по окончании института она пошла с кем-то из подруг к гадалке. Нагадала она ей, кажется, довольно верно и сказала: «Vous finirez vos jours dans la misère»[1093].
На большом пальце правой ноги сделался нарыв, стараюсь лежать, хотя самообслуживание заставляет вставать.
Телеграфировала племяннице Любиной Усенко В.В., надеясь, что та что-нибудь предпримет с похоронами, – она не явилась. А у меня болит нога так, что я уже две ночи не сплю.
3-го тревоги. Последние дни зачастили. 2-го вечером пришла Коновалова, 29 октября вышла из больницы. Я очень ей обрадовалась. Осталась ночевать. У нее сильная одышка, неладно с сердцем. Полночи она промучилась то на диване, то на кресле, не находя себе места. Меня это все очень обеспокоило. Elle file un mauvais cotоn[1094]. Она еле ходит.
6 ноября. Сегодня годовщина падения бомбы в глазную лечебницу. А кажется, что это было вчера. Все время налеты, немцы, видимо, пытаются прорваться, сбросили бомбы на Васильевский остров, на Аничковом мосту, но, по-видимому, очень хорошо охраняют и не дают прорваться. Впрочем, Кириллин день еще не миновал.
7 ноября. Праздник прошел мирно, ознаменованный выдачей пол-литра водки, четверти литра красного вина, стоившего 100 рублей литр, 200 гр. селедки и 300 гр. сухих фруктов.
А.И. Иоаннисян рассказала следующее. В доме, где ее комната, жила женщина с четырнадцатилетней дочкой Надей. Женщина пила, воровала. Девочку они подкармливали. Мать арестовали. Надя заманила к себе девочку поменьше, оглушила топором по голове, украла продуктовые и хлебные карточки и скрылась.
Ада Гензель говорит, что за второе число в Мариинскую больницу привезли трех раненных на лестницах для ограбления карточек.
1-го я пошла в 4 часа в «Спартак»[1095] на телефон. Через 10 минут возвращаюсь и вижу женщину, лежащую на ступенях лестницы без сознания. Сняты туфли и украден мешок с карточками, висевший на груди под платьем!!
8 ноября. Вечером только задремала, разрыв снарядов, дом трясется. Осталась лежать. Второй налет, третий. Оделась, легла и заснула.
Хочется ужасно мирной жизни, уютной, чистой, с девочками.
С чем пришли мы к 25-летию Московии?
Хочется быть сытой. Мучительно надоело голодное состояние.
10 ноября. Какие противные дни. Целые дни тревоги. Сколько их было сегодня, не помню, пять, шесть, может быть, и больше. По ночам, между 11 – 12, бомбардировщики прорываются, сбрасывают где-то бомбы, дом содрогается, в комнате Ольги Андреевны даже треснуло стекло. И целый день идет канонада, целые сутки, словно стены таранят; и создается нервное неспокойное состояние. И при этом последнее время я мучительно голодаю.
Обед сегодня состоял из тарелки супа все из той же хряпы с крошкой крупы и кусочка в 45 гр. копченой сырой ветчины с 80 гр. каши, 200 гр. хлеба.
Лучше об этом не думать.
И денег нет, чтобы что-нибудь прикупить на рынке.
С Домом Красной армии не клеится. Подкаминер вызвала меня сегодня (говорила с ней по телефону 8-го) – надо, дескать, приступать к работе. Прихожу – ее нет. А Фаянсон говорит, что остается при своем убеждении: когда покажем готовый спектакль, тогда он нас зачислит. Сказка про белого бычка. Не можем мы готовить спектакль, когда люди заняты. Ада Гензель работает до 6 часов вечера, где же тут репетировать. Не знаю, как и быть. А без ДКА подохну с голода. Надо будет попробовать с Балтийским флотом. Подожду еще до разговора с Подкаминер и поеду к Попову, в Дом Балтийского флота. Боюсь, что время упущено.
Ольга Андреевна снабжает меня дровами – какое это счастье.
Мой нарыв сравнительно скоро ликвидировался, но все еще болит палец.
Очень часто мысли возвращаются к Данько, и чем дальше, тем грустнее становится, тем больнее сознавать их гибель.
Пересмотрела все бумаги, оставленные мне Еленой Яковлевной. Рукопись истории фарфорового завода, рукопись рассказов из жизни Вольтера и, чему я очень рада, ее стихи, не разрешенные к печати цензурой. Я очень боялась за их судьбу. Только бы у меня уцелели воспоминания о Федоре Сологубе и его творчестве[1096].
