Что мне дал этот год, что я сделала за этот год? Ничего. Кроме неприятностей и разочарований в работе – ничего. Прошлую зиму бездна хлопот с организацией кукольного театра, сначала в Доме Красной армии, потом в Балтфлоте. Мучительная езда на В[асильевский] о[стров]. Собирание коллектива, вроде ловли диких лошадей при помощи лассо. Предательство спасенной мной от высылки Гензель. Затем: постановка осуществлена, принята, сокращение артистической части Балтфлота!
Загурский, – Военно-шефская комиссия в лице двух отвратительных евреек. – Мариинский театр – обещание золотых гор, кончившееся впустую.
Что дальше делать? Идти в сестры (заявление я уже подала) – не по силам мне это, и все же не пойду хлопотать о какой-либо работе в Комитете по делам искусств, не хочу. Там явно меня не любит Рачинский, секретарша и прочие израилевны. Это все дело рук Софронова, Шапиро. А Загурский хуже пустого места.
В госпиталь – это не заработок, а нужны деньги, деньги и деньги. Когда девочки приедут, мне надо будет, по крайней мере, тысячу рублей в месяц. Ой-ой-ой.
А будущий год еще високосный. Я чувствую себя выбитой из седла, у меня опустились руки, хочется лечь и не вставать. А девочки!
Господи, помоги. Я даже не знаю, что может меня спасти. Куда податься? А силы нужны. Обзавелась на старости лет детьми, так уж не говори, что недюжа. Будь что будет. На все воля Божия. Надо сдюжить.
<22?> декабря. Итак, я на улице sur le pavé![1174] Надо искать опять, искать карточкодателя, причем дателя I категории. А весной приезжают девочки. По этому случаю, получив сегодня в столовой 300 гр. конфет, я грызу их с увлечением для успокоения нервов. Даже с ожесточением.
Я вспоминаю свое первое путешествие по Италии из San-Remo в 1905 году в апреле. Во Флоренции мы встретились, предварительно списавшись, с Лелей Жихаревой. Мы с ней учились вместе у Александра Маковского, а затем она уехала в Мюнхен.
Жили мы во Флоренции у каких-то друзей ее бывшей няни, итальянцев. Они воспитывали сына этой няни, Мишу Седова. Я поехала одна в Рим, а встретиться мы с Лелей должны были в Неаполе и поселиться у других знакомых этой же няни, живущей в услужении в имении итальянских аристократов под Неаполем. Приезжаю в Неаполь, живу день, другой, о Леле никаких слухов. Наконец через несколько дней вбегает ко мне хозяйка с криком: «La povera creatura, la povera creatura!»[1175] В чем дело? Оказывается, Лелю должна была на какой-то станции встретить ее няня, дать адрес (я его узнала в Риме) и деньги. Встречи не произошло, и Леля без адреса и денег приехала в Неаполь. Я тотчас же к ней помчалась. Оказалось следующее. С вокзала комиссионер отвез ее в роскошную, по его словам, гостиницу, оказавшуюся захудалым и грязным вертепчиком. Вместо освещения ей дали свечной огарок. По ночам происходили рядом шумные оргии, так что Леля принуждена была забаррикадировать двери комодом, шкафом. Денег хватало только на булку и томатный соус. Последние франки она истратила на телеграмму няне. Когда я вошла к ней в номер, она бросилась мне на шею с рыданиями. Была она в одной рубашке и нижней юбке, а все остальное белье висело на веревочке. Денег не было, чтобы выкупить багаж, она выстирала все, что на ней было.
Успокоившись немного, она сказала: «Я все время думала: что же будет дальше? Это только анекдот или это на всю жизнь?»
Вот и я так все время думаю. Многие так и умерли, не дождавшись ответа на свой вопрос.
28 декабря. 11 лет со смерти Аленушки. Сколько уж лет, и каких лет. Служила панихиду. Пришла в церковь к концу обедни. Было несколько причастников. «Ни бо врагом Твоим тайну повеем, ни же лобзания Ти дам яко Иуда…»[1176].
Народу было мало. Вдруг какое-то смятение (в церкви полутемно), и к скамейке, где я сидела, принесли и положили на нее девочку-подростка, сделалось ей дурно. Она лежала вытянувшись, беленькая-беленькая, глаза полуоткрыты, руки тяжело повисли внизу, похолодели. Мне так страшно за нее сделалось, так она мне напомнила Алену. Я не могу вспоминать этот день и последнюю минуту. Я стала растирать похолодевшие руки, девочка постепенно стала приходить в себя. Мать, еще молодая женщина, целовала ее, а слезы градом лились. «Она никогда не была в церкви, я только недавно привезла ее с Большой земли. Причастились сейчас, а пришли, ничего не поевши перед причастием, вот с этого, верно, и ослабела».
Пошла в Нейрохирургический институт. И тут оформляться. Когда входила в ворота, ахнул страшный раскат выстрела, где-то близко разорвавшийся.
Через минут 15 шла домой по Кирочной вдоль теневой стороны, от самого угла Литейного проспекта тротуар был засыпан мелким битым стеклом. Снаряд попал опять в угол дома 8, убил двух женщин, размозжив им головы. Михеич и дворники убирали, разгребали, кто-то уже постукивал молотком, чиня окна. Этот стук напоминает постукивание дятла.
В воротах стояла лужа густой ярко-красной крови и лежали около мозги. Человеческий мозг?
Как это пережить?
Уже два часа ночи, и я никак не могу лечь. Летают самолеты, гудят. Неужели не пережить?
