дней до смерти он сказал: «Я умираю от Катюля Мендеса!»
Больше месяца Тудуз кружится вокруг меня, чтоб завер
бовать в «Общество романистов», создаваемое этим милым
мальчиком, отчасти и ради собственной выгоды. Я притворился
человеком, который не говорит ни «да», ни «нет». В ответ на
прямой вопрос, войду ли я в число членов общества, а также в
ответ на любезную нескромность Доде, открывшего мне, что я
должен быть избран президентом, я ответил Тудузу решитель
ным, даже грубым отказом, заявив, что я личность,
всем разболевшимся, в кровати; он рассказал, что Тудуз раз
досадован моим отказом, раздосадован тем более, что и Доде
отказался вступить в общество, если там не будет меня. Мне
кажется, Доде сожалеет, что не вошел в общество, и вместе с
тем по-дружески нежно сожалеет, что и я не буду состоять в
нем. И, право, едва он ушел, как я тут же послал Тудузу
записку, что беру свой отказ обратно, — могу сказать по совести,
я сделал это, только чтобы доставить удовольствие другу.
<...> Сегодня вечером получил от Тудуза сообщение, что
я избран президентом «Общества романистов» шестьюдесятью
девятью голосами из семидесяти. Уж не подделал ли, не фаль-
555
сифицировал ли, не подкрапил ли выборы наш Тудуз? Это я-то
получил шестьдесят девять голосов из семидесяти, я, которого
так ненавидят собратья по перу, — где уж там!
Ах, мои сверстники, они умирают, один за другим! Вчера,
пока Эредиа рассказывал мне о своей последней встрече с
Тэном, а фиакр ожидал у двери, чтоб отвезти его туда, — Тэн
умирал.
Вчера, в ту самую минуту, когда я поверил, что с болезнью
покончено и начинается выздоровление, — еще один приступ,
а сегодня утром — желтуха!
Я решительно убежден, что если бы такие люди, как Доде
или я, люди, получившие от бога дар романиста, пишущего с
натуры, были бы врачами, они бы отличались от врачей, леча
щих нас; ведь врачи не обладают такой
тельностью, как мы.
Смерть Жибера, в масленичный четверг, в тот миг, когда он
бросал конфетти с крыши кафе, так и просится в качестве
удачно придуманной развязки для романа о жизни комика,
шута,
Все последние дни меня преследовала мысль, что я уйду из
жизни с тревогой за судьбу моего завещания, которое могут
уничтожить так же, как мою Академию, с тревогой за сохран
ность рукописи моего «Дневника». Я умру с горечью в душе,
ибо не буду знать, что станется с двумя самыми большими
моими претензиями на бессмертие.
Я нахожу, что Наполеон совершенно извиняет Бисмарка.
Его злоупотребление силой — отвратительно, это злоупотребле
ние силой того же сорта, и в еще большем масштабе. < . . . >
В своей шкатулке я нашел плакат, напечатанный на крас
ной бумаге, с заглавием: «Манифест динамитчиков». Он пропо
ведует эмансипацию человечества с помощью
556
что буржуазное общество должно исчезнуть, а
раняться, значит, кабинет министров — подлый сообщник дина
митчиков! < . . . >
Сегодня Золя решился зайти узнать, как мои дела.
Я был еще в постели из-за нового приступа, случившегося
утром, приступа, от которого я считал себя надолго избавлен
ным после действия нарывного пластыря. Золя жаловался на
недомогание, внутренние боли, грудную жабу — на болезни, от
которых он страдал в первые дни знакомства с Флобером. Он
считает, что с сердцем у него плохо, и, как только закончит
книгу, пойдет посоветоваться с врачом. Я сказал, что ему сле
дует отдохнуть, что его работа в последние годы была непомер
ной, истощающей. «Вот именно, истощающей, это как раз то
слово, — ответил он. — Да, я надорвал себя... Ведь для «Доктора
Паскаля» нужно было многое изучить, исследовать, разыскать,
чтобы эта последняя книга серии «Ругон-Маккаров» была свя
зана с предыдущими... чтобы произведение в целом походило
на
Забавно: пьесы Дюма, Сарду, Эркмана-Шатриана, Биссона,
Муано или все равно кого — в исполнении одной и той же
труппы кажутся одинаковыми, больше того, они кажутся одной
и той же пьесой.
Вчера, то есть как раз в начале того периода, когда, по пред
положению местных врачей, у лечащихся на водах * должно на
