Дневник. Том 2 полностью

сложны и слишком похожи на коллекцию всякого рода челове

ческих документов, которые он собрал и приставил один к дру

гому.

Среда, 23 августа.

В создании произведения искусства, каково бы оно ни было,

нет никаких правил, есть лишь такт художника.

Среда, 30 августа.

Самые молодые современные романисты, с их презрением к

изучению натуры, в своих романах и новеллах не создают

больше жизненных персонажей, а мастерят некие метафизиче

ские существа. < . . . >

Понедельник, 4 сентября.

<...> Может быть, это к добру, что из новой палаты депу

татов изгнаны все умные головы *, все способные люди, каких

бы то ни было оттенков. Политика будет делаться вне палаты, де

путаты же станут просто-напросто слугами избирателей с ман

датами в руках, раздатчиками железнодорожных участков в

провинциях, табачных и почтовых контор, должностей полевого

сторожа и т. д. и т. д. — словом, правительственными чернора-

562

бочими, пользующимися таким же неуважением, как члены

американских парламентов. Если что-нибудь и может убить

парламентаризм, то именно это... Но не беда, революция против

разума идет полным ходом!

Встретил Декава, он повел меня выпить стакан мадеры у

Риша и рассказал, что Гюисманс весь во власти мистицизма, —

только и слышишь, что он хочет окончить свои дела в мона

стыре ордена Траппы *.

Вторник, 12 сентября.

Лихорадка из-за приступов боли в печени вдохновляет —

нынче ночью она помогла мне найти для последней картины

«Фостен» такую деталь, как медленное жевание ядовитого

лютика, только поэтому становится понятной сардоническая

агония.

Вторник, 10 октября.

Завтрак в обществе Сары Бернар у Бауэра, который любезно

взялся уговорить ее сыграть в «Актрисе Фостен».

Квартира на седьмом этаже, обставленная знаменитым де

коратором в грубо-восточном японском вкусе, но полная света

и солнца.

Является Сара в платье жемчужно-серого цвета, расшитом

золотым суташем, платье свободного покроя, не пригнанном в

талии, типа туники. Бриллианты у нее только на лорнете —

ими усыпана вся ручка. На голове убор из черных кружев, по

хожий на ночного мотылька, а из-под него, как неопалимая ку

пина, выбиваются пышные волосы и светятся глаза с прозрач-

но-голубыми зрачками, осененные черными ресницами.

Садясь за стол, она жалуется на свой малый рост — ноги у

нее на самом деле не длиннее, чем у женщин эпохи Возрожде

ния, и сидит она все время боком, на кончике стула, точь-в-точь

как маленькая девочка, которую посадили за стол со взрослыми.

И тут же начинается живой, увлекательный, огненный поток

слов; она рассказывает о своих турне по свету и сообщает такую

любопытную деталь: после того как в Соединенных Штатах был

сделан анонс о предстоящих ее гастролях, — он делается всегда

за год до самих гастролей, — понадобилась целая армия учите

лей французского языка, чтобы подготовить тамошних молодых

людей и мисс, — научить их понимать текст пьес, которые ей

предстояло играть, и следить за развитием действия. Потом

она рассказала историю ее ограбления в Буэнос-Айресе, где во

семь человек, составлявшие ее охрану, получили такую дозу

36*

563

снотворного, что ничего не слышали; чтобы разбудить Сару, ее

пришлось сбросить с кровати, а ее собака спала трое суток под

ряд.

Я сижу рядом, совсем рядом с Сарой, — у этой женщины,

которой уже под пятьдесят и которая обходится без румян и

даже без рисовой пудры, цвет лица как у девочки, юношески

розовый, и тонкая, нежная кожа, удивительно прозрачная на

висках, покрытых сетью тончайших голубых жилок. Бауэр ска

зал мне, что этот цвет лица — свидетельство ее второй молодо

сти, наступившей в определенном критическом возрасте.

С минуту Сара говорит о своем режиме, о гирях, которые она

поднимает по утрам, о горячей ванне, в которой лежит по часу

каждый вечер. Затем она переходит к людям, которых она

знала, с кем встречалась, — рисует их портреты. Она изображает

нам Рошфора, разъяренного против Пастера, коего он считает

шарлатаном, обманщиком; в конце его яростной тирады, когда

он воскликнул: «Ловко получается — вы берете собаку...» — его

пригвоздила к месту прелестная острота, брошенная Лагрене

в ответ памфлетисту: «И вы ее кусаете?» — острота, достойная

XVIII века, но Рошфору она не показалась смешной!

Потом она рисует нам Дюма-сына, похваляющегося остро

умными замечаниями, которые он якобы сделал тому-то и тому-

то, но которые на самом деле придумал лишь после того, как

эти люди ушли. Так и она однажды устроила ему скандал из-за

одного словечка, — он хвастался какому-то приятелю, что сказал

его Саре, а в действительности состряпал его уже после ее

ухода.

Говоря о том и о сем, она вдруг набрела на Гриффона, брата

г-жи де Курмон, — было время, когда в этой семье опасались,

что он женится на Саре. Она рассказала нам, что он входил в

компанию юнцов, которые ежевечерне являлись к ней в убор

ную в Одеоне, что однажды он наконец добился у нее разреше

ния прийти к ней домой, и когда в тот вечер она вернулась из

театра, он стоял в передней и спрашивал у трехлетнего сына