Дневник. Том 2 полностью

по коридорам и конюшням этого здания, которое я отчасти обес

смертил в своих «Братьях Земганно».

Вот замечательный воздушный гимнаст, человек, летающий

в пространстве; и странно, как захватывает меня его полет, я не

только слежу за ним глазами, но откликаюсь на него взволно

ванной, почти трепещущей игрой всех моих мышц и нервов, —

хоть и сижу при этом неподвижно.

Потом — темнота, и весь цирк задрапирован черным, и совер

шенно черная лошадь, на которой стоя несется некая Лойя Фул

лер, освещенная разноцветными электрическими огнями, лило

выми бликами, переливающимися, как голубиная шея, кон-

фетно-розовыми, зелеными, словно мох под луной; это какой-то

ураган тканей, вихрь юбок, залитых то пожаром заходящего

солнца, то бледным светом зари.

О, человек! какой он мастер выдумывать ирреальное, и ка

кое странное, фантастическое, сверхъестественное зрелище

устроил он с помощью одних лишь тканей и грубого освещения!

581

Суббота, 8 сентября.

Отъезд в Жан-д'Эр *.

Вот статьи, которыми пресса встречает седьмой том моего

«Дневника».

«Какой-нибудь анекдот, пейзаж, ощущение, и собственное

я, возведенное в культ, — сидя в вагоне, я читаю это в жур

нале «Ла Плюм», — работа, проделанная ради известности, а не

потому, что непреодолимая сила заставляет автора писать. Ме

лочное, день за днем, жизнеописание четы Доде, точная запись

всех проказ молодости и всех несчастий автора «Сафо», обезо

руживающая наивность и в то же время тщеславие, за которое

так и хочется отхлестать кнутом. Такова эта книга... Как были

бы благодарны истинные друзья автора, если бы эта пытка пре

кратилась как можно скорее! Неужели среди собратьев по перу,

посещающих Чердак, ни у кого не хватает мужества сказать

мэтру правду? Весь Париж смеется над одним из авторов «Жер-

мини Ласерте», а он этого не замечает, — вот что прискорбно!»

Далее цитируется острота: «Мысль о том, что планета Земля мо

жет погибнуть...» А за цитатой следует завершающая фраза:

«В такой мысли можно признаться только самому себе, — но

вся книга состоит из подобных вещей или еще худших!» *

Автор статьи в «Ла Плюм» не счел нужным упомянуть о том,

что этот почтенный журнал униженно просил меня председа

тельствовать на одном из его обедов и что я, поступив более

смело, чем Коппе и многие другие, отказался, не скрывая сво

его возмущения опубликованной в журнале критикой произве

дений Доде, такой разнузданной, как будто Доде уже умер, —

а он тогда был тяжело болен.

Вторник, 11 сентября.

В замке перестраивают весь верхний этаж одного из крыльев,

и, указывая на рассеянных по огромным лесам рабочих, числом

около тридцати, владелец наклоняется ко мне и говорит: «Как

странно, каждая человеческая фигура там, наверху, означает

для меня монету в сто су к концу рабочего дня».

Понедельник, 17 сентября.

Как заметно возрастает с каждым днем отвращение женщин

к деревне, к сельскому труду. Здесь есть одна девушка, которая

выходит замуж; она отказалась выйти за крестьянина, очень

красивого малого, и предпочла ему резчика по камню, она гово

рит: «Это все-таки резчик, а не пахарь!» В наши дни крестьянки

582

хотят выйти замуж только за конторских служащих, бумагома

рателей, или за ремесленников, претендующих на звание худож

ника. То, что я говорил о грубом сельскохозяйственном труде,

с каждым днем становится все вернее. <...>

Вторник, 2 октября.

Читал в «Кокарде» * статью, требующую уничтожения му

зеев, потому что они якобы мешают современным художникам

сохранить свою оригинальность. Автор статьи, очевидно, не

знает, что в живописи именно те художники, которые учатся

своему искусству на античных образцах, легче всего избегают

подражания: он, очевидно, не знает, что в литературе именно

те писатели, которые изучали латынь и греческий язык, ста

новятся революционерами, искателями новых форм, и что тот,

кто совсем не знает древней литературы, пишет ли он прозу или

стихи, даже если у него есть талант, всегда останется шаблон

ным писателем.

Воскресенье, 21 октября.

На пароходике- мушке, вечером, в половине седьмого.

По темному, лиловато-синему небу бегут тучи, похожие на

фабричный дым. Высоко в небе электрический свет Эйфелевой

башни, сияющей, как лучистое распятие. Справа и слева время

от времени проплывают скелеты деревьев, сохранившие лишь

на верхушке потемневшие пучки листьев, и черные строения,

как будто написанные китайской тушью. Внезапно по арке мо

ста галопом проносится коляска, оставляя за собою словно

светящийся след падучей звезды. Вода в реке вся движется,

колышется и, отражая изумрудные и рубиновые огни лодок,

играет, словно красновато-лиловая ткань в пятнистых перели

вах. < . . . >

Вторник, 24 октября.

Сегодня утром Маркс пришел сообщить мне, что в Нанси

одна улица названа не улицей Эдмона Гонкура, а улицей Гон

куров, как я и просил. Потом он очень мило объявил, что

друзья хотят устроить в мою честь банкет, где каждый из уча

ствующих получит медаль с моим профилем, которую этим ле

том выбил скульптор Шарпантье.