женного представителя своей касты, возвещает конец буржуа
зии. По-моему, это все равно как если бы буржуазия, прежде
чем умереть, своими руками возложила на себя венок. < . . . >
В моем романе о проституции живописать то же зловещее
величие, какое придали ей карандашные рисунки Ропса и
Гиса.
Композиция, построение фабулы, самое писание романа —
это прекрасное дело! Трудное, неприятное дело — это ремесло
сыщика и шпиона, которое приходится осваивать, чтобы до
быть — и большей частью в отвратительной среде — подлинную
правду, из коей составляется современная история.
Но почему, — спросят меня, — я выбрал именно эту среду?
Потому что в период упадка определенной цивилизации именно
на дне сохраняется самое характерное в людях, вещах, языке, —
во всем, и художник имеет в тысячу раз больше шансов создать
произведение, имеющее
Сент-Оноре, чем лоретку Бреда.
Почему еще? Быть может, потому, что я прирожденный ли
тератор, и народ, чернь, если хотите, привлекает меня, как еще
неизвестные и неоткрытые племена; в нем есть для меня та
ностей, отправляются искать в дальние страны.
Сидя взаперти у себя дома из-за насморка, в заново отделан
ной библиотеке, где я только что расставил книги, я чувствую,
как во мне снова рождается стремление и воля к работе.
Отъезд в Бар-на-Сене.
144
Обладание деньгами совершенно не имеет для меня того зна
чения, какое оно, по-видимому, имеет для других. Для меня
деньги — это лишь кружочки из металла, на которых я читаю:
«Дает удовольствие на 50 сантимов, на 5 франков, на 20 фран
ков, на 100 франков».
Когда я спустился из лесу в деревню на равнине, взгляд
мой привлекли несколько синеватых царапин на каменной стене.
«Здесь пруссаки, войдя в деревню, поставили к стенке и рас
стреляли одного фабричного рабочего», — объясняет мне мой
товарищ по охоте. В доме, где держат собак, мы встретились
с женой этого рабочего, молодой крестьянкой, которая таскает
за собой четырехлетнюю девочку. Ее позвали, чтобы спросить,
не может ли она нам помочь. Спросили, как ее зовут, — оказа
лось, ее имя Дивин; 1 не правда ли, какая находка для рома
ниста?
Возвращение в Париж. Печаль при мысли, что я вернусь
к себе, буду чувствовать себя морально обязанным действовать,
что-то делать, снова взяться за свое ремесло, перестать жить
такой жизнью, когда мне даже не приходится заказывать себе
обед, когда я болтаюсь в чужой жизни, без реального сознания
своей собственной.
1 Divine — Божественная (
10 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2
ГОД 1 8 7 2
ПРЕДИСЛОВИЕ
Несколько лет тому назад господин Ренан оказал мне честь,
сообщив, что газета «Фигаро» опубликовала подложное письмо,
якобы принадлежащее его перу, но его-де презрение ко всему
печатному столь велико, что он даже не заявил протеста.
Поистине за эти годы господин Ренан сильно изменился.
Вот письмо, напечатанное газетой «Пти Ланьоне» за под
писью автора «Жизни Иисуса» — оно касается давно забытых
бесед 1870 года, которые я привожу в своем «Дневнике»:
«Париж, 26 ноября 1890 года.
Ах, дорогой кузен, вы, как всегда, готовы ринуться в бой за
меня! Наше время — это время лжи, время вздорной болтовни
и лживых сплетен. Все эти россказни господина де Гонкур по
поводу «обедов», историком которых он сделался без всякого
на то права, не имеют ничего общего с истиной. Он многого
не понял и приписывает нам то, что подсказал ему или что смог
воспринять его ум, недоступный каким бы то ни было отвлечен
ным идеям. Что касается меня, то я всячески протестую против
этой удручающей «хроники»...
Мой принцип — не придавать значения назойливой болтовне
глупцов...»
Однако громы и молнии, которые сей достойный господин
метал в своем письме, показались ему недостаточными. Каждый
146
день он давал новое интервью, где с негодованием, возрастав-
шим час от часу, заявлял:
6 декабря в «Пари» — что у меня совершенно отсутствует
способность к восприятию абстрактного.
10 декабря в «Диз-невьем сьекль» — что я утратил нравст
венное чувство.
11 декабря в «Прессе» * — что я неумен, совсем неумен.
Быть может, господин Ренан сказал в своих интервью еще
многое другое, чего мне не довелось прочитать.
И все это — Иисусе милосердный! — за то, что я предал глас
ности общие идеи этого мыслителя, идеи, которые он во все
услышанье развивал у Маньи и в других местах, идеи, легко
угадываемые во всех его книгах, а порой и прямо высказанные
их автором; идеи, за распространение которых — я имею все
основания так полагать — он наверняка поблагодарил бы меня,
не ухватись за них клерикалы, чтобы использовать против него.
Возвратимся на несколько лет назад, к тому времени, что
предшествует полемике, разгоревшейся между мною и госпо
дином Ренаном. Вот что я писал в последнем томе первой серии
моего «Дневника»: *
«Чем ближе узнаешь этого человека (Ренана), тем он ка
жется очаровательнее, проще и сердечнее в своей учтивости.
