белым, как маска Пьерро, погруженный в себя, немой и глухой,
ест и пьет автоматически, словно бескровная сомнамбула, обе
дающая при лунном свете... В нем уже есть что-то от умираю
щего, который способен немного встрепенуться и уйти от своего
печального и сосредоточенного
стихи и говорят о поэзии.
От Мольера беседа переходит к Аристофану, и Тургенев
шумно высказывает свое восхищение этим отцом смеха, самим
умением вызывать смех, которое он ставит очень высоко и кото
рым, по его мнению, обладают лишь два-три человека в мире.
— Подумайте только, — восклицает он, и видно, что у него
прямо слюнки текут, — если бы удалось наконец найти потерян
ную пьесу Кратина, — ведь эту пьесу ставили выше аристофа-
новских, и греки считали ее шедевром комизма, — пьесу о бу
тылке, созданную старым пьяницей из Афин... Что до меня, то
не знаю, чего бы я только не отдал за нее, право, не знаю,
думаю, что отдал бы решительно все!
Выйдя из-за стола, Тео падает на диван со словами:
— По правде говоря, меня больше ничто не интересует...
Мне кажется, что я уже где-то в прошлом, и хочется говорить
о себе в третьем лице, категориями
У меня такое чувство, словно я уже умер!
— А у меня, — заявляет Тургенев, — совсем иное чувство.
Знаете, иногда в квартире стоит неуловимый запах мускуса, и
его невозможно изгнать, выветрить... Так вот, я словно чувствую
вокруг себя запах смерти, тления, небытия.
Помолчав, он добавляет:
— Объяснение этому, мне кажется, я нашел в одном обстоя
тельстве — в полной невозможности любить, — по сотне при
чин — по причине моих седых волос и так далее. Теперь я уже
не способен на это. И, вот, понимаете, — это смерть!
И когда я и Флобер спорим с ним, отрицая такое значение
любви для писателя, русский романист восклицает, разведя
руками:
— Вся моя жизнь пронизана женским началом. Ни книга,
ни что-либо иное не может заменить мне женщину... Как это
выразить? Я полагаю, что только любовь вызывает такой рас-
152
цвет всего существа, какого не может дать ничто другое, не
правда ли?
И, погрузившись на минуту в воспоминания, с отсветом сча
стья на лице, он продолжает:
— Послушайте, в молодости у меня была любовница — мель
ничиха в окрестностях Санкт-Петербурга. Я виделся с ней,
когда ездил на охоту. Она была прелестна — беленькая, с лучи
стыми глазами, какие встречаются у нас довольно часто. Она
не хотела ничего брать от меня. В один прекрасный день она
сказала: «Вы должны сделать мне подарок». — «Что же ты
хочешь?» — «Привезите мне мыло». Я привез ей мыло. Она
взяла его и исчезла, а потом вернулась, раскрасневшаяся от
волнения, и прошептала, протягивая мне благоухающие руки:
«Поцелуйте мне руки, как вы целуете их дамам в гостиных
Санкт-Петербурга!» Я бросился перед ней на колени... и, по
верьте, не было в моей жизни мгновения, которое могло бы
сравниться с этим!
Салон принцессы, салон литературы и искусства, где зву
чали изысканные речи Сент-Бева, раблезианское красноречие
Готье, соленые словечки Флобера, отточенные остроты моего
брата; салон, где в эпоху Империи, ознаменованную упадком
вкуса и господством пошлейшего литературного идеала, сыпа
лись как из рога изобилия глубокомысленные парадоксы, возвы
шенные идеи, тонкие суждения, где то и дело вспыхивали по
единки остроумия, — этот салон угасает, как фейерверк под
дождем, под наплывом всяких Гальбуа мужского и женского
пола, сестер, племянниц, кузин, невест — белобрысых индюшек,
чья совершенная тупость убивает мысль и слово. <...>
Сегодня на выставке Реньо, среди всеобщего шумного во
сторга, мое восхищение, в котором я еще недавно был одинок,
охладилось на целый градус. Мне стало ясно, что Реньо скорее
декоратор, чем художник.
Оттуда меня затащили к Фантену, раздающему славу гениям
пивнушки. Там, в глубине его мастерской, есть огромное по
лотно, изображающее апофеоз реализма Бодлера и Шанфлери,
а на мольберте стоит другая огромная картина, где представлен
апофеоз парнасцев * — Верлена, д'Эрвильи и других. В центре
картины зияет пустое место, ибо, как нам наивно сказал худож-
153
ник, кое-кто не пожелал фигурировать рядом с собратьями, ко
торых считают сутенерами и ворами.
В сущности, его живопись не лишена достоинств, по ей не
хватает густоты; на нее словно пал туман, которым полна
голова этого рыжеволосого художника.
У меня обедали Флобер и Тургенев.
Тургенев рисует нам причудливый силуэт своего московского
издателя *, торговца литературой, едва умеющего читать, а когда
дело доходит до письма — с трудом подписывающего свое имя.
Тургенев изображает его в окружении дюжины забавных ста
ричков, его чтецов и советчиков с жалованьем семьсот копеек
в год.
Затем он переходит к описанию типов литераторов, которое
вызывает у нас жалость к нашей французской богеме. Он на
брасывает портрет пьяницы, который женился на проститутке,
чтобы иметь возможность выпивать по утрам привычную
рюмку водки, — то есть ради каких-то двадцати копеек. Этот
пьяница написал замечательную комедию, которую с его, Тур
