о его галлофобии, о том, что Франции выпало счастье встретить
в лице графа Арнима — при всем его пруссачестве — аристокра
тизм, который делает его врагом французского радикализма, но
не Франции. Он уверен, что будь у нас другой посол — давно
уже нашелся бы повод, чтобы снова оккупировать Фран
цию. < . . . >
В праздничные дни я чувствую себя более одиноким, чем в
будни.
Я брожу сегодня по дому, который убирается, прихораши
вается, становится приютом искусства; и радость моя отравлена
печалью, оттого что его здесь нет, что он не может тоже насла
диться всем этим, тоже бродить по сияющим новизной комнатам,
принося с собою повсюду, как некогда, свет и веселье.
Когда я слышу, как эти бахвалы, эти напыщенные болтуны,
говорят о своих трудах по античности, я вспоминаю нашу ра
боту над историей Революции, вспоминаю чтение книг и бро
шюр, которые, если их расположить в ряд, составили бы добрых
полмили, копанье в огромном ворохе газет, куда никто еще не
совал носа, дни и ночи охоты на безграничной неведомой
земле. Я снова вижу, как целых два года мы жили, удалясь
от мира, от нашей семьи, от всего, не позволяя себе никаких
развлечений, разве что часовую прогулку по внешним бульва
рам, я вспоминаю о воспалении мочевого канала у моего брата,
которое он умышленно не лечил, — и в своем молчаливом пре
зрении не мешаю им хвастаться.
ГОД 1 8 7 4
< . . . > Я бросаю в огонь календарь минувшего года и, поста
вив ноги на решетку камина, наблюдаю, как чернеет и гибнет в
пляске маленьких язычков пламени вся эта долгая череда без
различных дней, лишенных счастья, лишенных честолюбивых
помыслов, — дней, скрашенных глупыми пустяками.
Печальный день — день, отмечающий начало позорной вас
сальной зависимости Франции от Пруссии: сегодня по приказу
г-на Бисмарка на время закрыта «Юнивер» *. Завтра, быть мо
жет, канцлер Германской империи потребует, чтобы Франция
сделалась протестантской.
Люди, с которыми я сегодня вечером обедал, словно вовсе
не ощущают этого унижения; они озабочены только тем, как бы
возложить всю вину на кабинет. Они прощают г-на Бисмарка,
называя его всевозможными ласковыми именами, и в своих
речах почти что жалеют прусского министра, как жертву про
вокаций наших клерикалов. Отвратительная пристрастность!
До чего же гнусны эти французы, в которых так мало фран
цузского!
Сегодня вечером за обедом у принцессы было полно врачей.
Пришли Тардье, Демарке...
Врачи не курят; и в курительной, в их отсутствие, кто-то
заявляет, что они самые ничтожные из людей! Когда я проте
стую против этого и утверждаю, что самые умные люди, каких
я встречал в своей жизни, — это студенты-медики, Бланшар,
12
Э
177
сегодня не такой глупый, как обычно, соглашается со мной.
Однако он добавляет, что как только они заканчивают ученье,
необходимость зарабатывать деньги (а заработок врача, хирур¬
га — это оценка его способностей) отвлекает их от всякой серьез
ной работы, от всяких исследований, притупляет их наблюда
тельность, одуряя поспешностью и количеством визитов, утом
ляя бесконечным хождением по этажам. И ум, если только он
есть, не развивается, а иссякает.
Флобер восклицает:
— Нет на свете касты, которую я презирал бы более, нежели
врачей, — я, выходец из семьи, где все, во всех поколениях,
включая двоюродных и троюродных братьев, были врачами, —
ведь я единственный Флобер, не ставший врачом... Однако,
когда я говорю о своем презрении к этой касте, я делаю исклю
чение для моего отца. Я слышал, как он говорил, показывая за
спиной кулак моему брату, когда тот получил диплом врача:
«Будь я на его месте, в его возрасте, с его деньгами — каким бы
я стал человеком!» Отсюда явствует его презрение к хищной
медицинской практике.
И Флобер продолжает: он рисует нам своего отца в возрасте
шестидесяти лет; летом, в погожие воскресные дни, он говорил
жене, что идет прогуляться, и через черный ход удирал в
нам также, как его отец тратил двести франков на дорогу, чтобы
сделать в каком-нибудь отдаленном уголке департамента опера
цию, интересную для науки, хотя бы оперируемой была какая-
нибудь торговка рыбой, которая платила ему за это дюжиной
селедок.
Потом стали жаловаться на недостаток наблюдательности у
врачей; кто-то рассказал, что один писатель, глубоко потрясен
ный рисунками сумасшедшего, которые он увидел у доктора
Бланша, — вокруг каждой головы там полыхало пламя, — спро
сил у врача-психиатра, откуда взялось это пламя — подсказано
ли оно инстинктом или срисовано с какого-нибудь оригинала?
Бланш ответил:
— Удивительные люди эти писатели! Всегда им хочется
видеть в вещах бог знает что! Это рисунки сумасшедших, вот
в все!
Сегодня вечером, за обедом у Флобера, Доде рассказал нам
о своем детстве — недолгом и мрачном. Он рос в семье, которая
вечно сидела без гроша, глава которой, что ни день, менял про-
178
