Дневник. Том 2 полностью

фессию и работу; рос Доде в Лионе — городе вечных туманов,

которые уже в то время возненавидела его юная душа, влюблен

ная в солнце. И вот тогда он начал читать запоем — ему было

всего двенадцать лет, — читать поэтов, фантастические книги,

возбуждавшие его мозг; книги волновали его еще больше, бла

годаря опьянению вином, выпитым украдкой; он читал целыми

днями, катаясь на лодке, которую угонял от причала. И в ог

ненном отражении двух потоков — пьяный от книг и от спир

та — близорукий мальчик жил словно во сне или в состоянии

галлюцинации, куда, можно сказать, совершенно не проникало

дыхание действительности.

Четверг, 12 февраля.

Уровень общества, обедающего у принцессы, заметно сни

зился, докатились до того, что приглашают даже авторов воде

вилей. Вчера там были Нажак, Лабиш.

Автор «Соломенной шляпки» — рослый, грузный, жирный,

безбородый; чувственный вспухший нос сообщает его благо

душной, мясистой физиономии некое сходство с фантасти

ческой рожей Гиацинта. Упомянутый Лабиш произносит за

бавные остроты, которым нельзя не смеяться, с неумолимой

серьезностью, с почти жестокой серьезностью комиков XIX века.

Впрочем, надо сознаться, что наибольший успех выпадает на

его долю, когда он рассказывает, как его назначили мэром. Ка

жется, он мэр какой-то деревушки в Солони и получил эту

должность после того, как объявил своему префекту, что он

единственный человек во всей этой коммуне, сморкающийся

в носовой платок.

Пятница, 13 февраля.

Вчера я провел целый день в мастерской удивительного ху

дожника по фамилии Дега. После множества попыток, опытов,

прощупываний во всех направлениях, он влюбился во все совре

менное, а в этой современности остановил свой взгляд на

прачках и танцовщицах *. В сущности, выбор не так уж плох.

Все — белое и розовое; женское тело в батисте и газе — самый

очаровательный повод для применения светлых и нежных тонов.

Он показывает нам прачек, прачек... в изящных позах и

ракурсах, говоря на их языке и объясняя технику глаженья

с нажимом, глаженья по кругу и т. д.

Затем перед нашими глазами проходят танцовщицы... Кар

тина изображает балетное фойе, где на фоне светлого окна вы-

12*

179

рисовываются фантастические очертания ног танцовщиц, спу

скающихся по лестнице; среди всех этих раздувающихся белых

облаков алеет красное пятно шотландки, и резким контрастом

выступает смешная фигура балетмейстера. И перед нами пред

стают схваченные в натуре грациозные изгибы тел, повороты и

движения этих маленьких девушек-обезьян.

Художник показывает свои картины, время от времени до

полняя пояснения воспроизведением какой-нибудь хореографи

ческой фигуры, имитацией, говоря языком танцовщиц, одной из

их арабесок. И поистине забавно видеть, как он, стоя на носках, с занесенными над головой руками, смешивает эстетику танца

с эстетикой живописи, рассуждая о нечистых тонах Веласкеса и

силуэтности Мантеньи.

Своеобразный тип этот Дега — болезненный, невротический,

с воспалением глаз столь сильным, что он опасается потерять

зрение, но именно благодаря этому — человек в высшей степени

чувствительный, улавливающий самую сокровенную суть вещей.

Я не встречал еще художника, который, воспроизводя совре

менную жизнь, лучше схватывал бы ее дух. Однако удастся ли

ему когда-нибудь создать что-нибудь цельное? Сомневаюсь.

Чересчур уж это беспокойный ум. Непостижимо, почему фоном

для его картин, столь тонко воссоздающих людей и натуру,

он делает отнюдь не строгое балетное фойе Оперы, а перспек

тивные виды в духе Панини, которые он заказывает какому-

нибудь декоратору?

Из этой мастерской поздним вечером я попал в мастерскую

Галлана — художника-декоратора; эта мастерская, огромная,

как собор, уставленная макетами с мифологическими фигурками,

украшенная рельефными гризайлями, показалась мне пробудив

шимся в сумерках Олимпом лилипутов, оживающих только

ночью.

Вторник, 24 февраля.

Если бы я был художником, я запечатлел бы в гравюре ту

часть Парижа, которая открывается взору с Королевского моста.

С этой гравюры я велел бы отпечатать сотню оттисков на мело

вой бумаге и развлекался бы, нанося на них акварельными

красками все тона, которые рождаются во влажных туманах

Сены, все волшебные краски, в какие наша осень, наша зима

окрашивают этот горизонт из серого гипса и почерневшего

камня.

Сегодня я видел эту картину с пароходика, на котором при

ехал из Отейля. В тусклом свете гаснущего дня, под небом, по-

180

крытым черными тучами — предвестницами зимней бури,—

этот вид был великолепен. Быки моста мерцали мертвенной

электрической белизной; вдали сиял Тюильри, золотисто-жел-

тый, как пронизанная солнцем вода, а в облаке, похожем на

красноватый отблеск пожара, лиловела каменная громада со

бора Богоматери, прозрачная, словно аметист.

Вторник, 10 марта.

Какая оплошность — выступить с пьесой, не обладая ника

ким драматургическим дарованием *, в то время как твой та

лант в другой области признается безоговорочно, подобно дог

мату веры; какая оплошность — убить почтение и пиетет кри