Меня очень интересует судьба посланной «на целину» молодежи. Ольга Андреевна рассказала, что у них человек десять рабочих-комсомольцев сами, по доброй воле, захотели поехать, директор был очень недоволен, но удерживать не имеют права.
А с завода, где работает Катя, потребовали 19 человек. Люди не хотели уезжать, но им пригрозили, в случае отказа их исключают из комсомола и с завода. Одна девушка отказалась: лучше я уеду в деревню к родным, чем поеду киселя хлебать за две тысячи километров.
Всю эту неделю я опять по утрам занимаюсь с Анной Петровной. Я перечитываю ей главу за главой ее «Пути моего творчества». Ей хочется составить себе представление о книге в целом. Как с ней интересно общаться, как отдохновительно для души.
18 апреля. 4 апреля я послала поздравительную телеграмму Лиде Брюлловой. Поздравила ее и Елизавета Андреевна Новская. Через несколько дней она мне сообщила, что получила свою телеграмму обратно с уведомлением о смерти адресата. Боже мой, Боже мой, вскую[614] нас оставил. Более трагической судьбы я не знаю. Бедная, бедная Лида. Я с ней познакомилась в мастерской Александра Маковского, где мы обе начали учиться, ей, помнится, было 16 лет, мне 22. Маленькая, очень хорошенькая, с чудными большими карими глазами. Все ее любили. Большой, полный Тихов В.Г. прозвал ее «Мыша».
Потом я потеряла ее из виду, уехав в 1905 году в Италию, а в конце 1906 года в Париж [учиться]. Доходили слухи не очень веселые. Изредка случайно встречались. Замужество, дети, война, революция. Встречались опять, когда я с организованным мною Театром марионеток в 23-м году получила помещение в ТЮЗе. Насколько мне помнится, Лида уже работала там в это время. Она дружила с Елизаветой Ивановной Дмитриевой (Черубина де Габриак!), которая вместе с Маршаком инсценировала для нас «Жар-Птицу»[615]. Они обе жили в доме Гауша на Английской набережной, может быть, вместе [не помню], я у них бывала. Муж ее, Дмитрий Петрович Владимиров, высокий, стройный, красивый человек. Жили они, кажется, очень дружно. Сын Лиды умер от туберкулеза в начале 30-х годов, Наташа была очаровательная девочка. Об их высылке в 1935 году я подробно писала тогда же.
Известие о ее смерти меня потрясло. Такая вопиющая несправедливость. Вырвать из жизни хороших, порядочных людей ни за что ни про что, терзать в течение 19 лет, загубить целую прекрасную семью и говорить после этого о свободе, советской морали и приближении к коммунизму! Какая ложь, какое ханжество, какая мерзость и жестокость.
Я чувствую мучительно свое непростительное бесчеловечное отношение к Лиде. Я ей написала в прошлом году к именинам. Сразу же получила такой ответ, что надо было писать и писать ей. Сейчас я перечитала это письмо и заплакала[616]. Как могла я не ответить на него? А Лиды уже нет. Умерла в полном одиночестве в глухой дыре на краю света. Ужасно. [Очень тяжело писать, когда ничем не можешь помочь.] Но 53-й год был так тяжел для меня. Перевод Жюль Верна, катастрофа с ним. Мучительное лето в Москве. Все это так, но это не оправдание.
Когда я еще была в Екатерининском институте, в старших классах, ко мне очень привязалась девочка из младших классов Тамара Долуханова. Мы летом переписывались. На последнее ее письмо я не ответила. А осенью, по возвращении в институт, узнала, что она умерла от чахотки.
Хорошо ее помню. Маленькая, худенькая, [смуглая] девочка с большими черными глазами.
И на всю жизнь осталась боль, и не вытравишь. А теперь?
Узнав о смерти Лиды Брюлловой, я испугалась за судьбу, вернее, за жизнь Елены Михайловны Тагер и сразу же написала Н.С. Тихонову как к депутату просьбу о «содействии облегчению участи Е.М.». Выйдет ли из этого что-нибудь, зависит от общей обстановки.
13 мая. 20 апреля я получила ответ от Тихонова[617]. Письмо очень благожелательное, кончает он его так: «По опыту последнего времени я знаю, что возможно улучшение и в этом трудном вопросе». Я сразу же переписала все письмо и отправила Елене Михайловне. Тихонов писал, что необходимо ей самой прислать заявление или министру внутренних дел Круглову, или в Президиум Верховного Совета. «Ограничиться пересказом Вашего вполне убедительного письма в обращениях по этим адресам будет недостаточно», – пишет он. И вот до сих пор нет от нее ответа. А я просила, чтобы она тотчас же послала заявление и известила меня об этом, а я опять напишу Н.С. Он же теперь, так же как и Фадеев, – государственный человек, homme d’état[618]. Их покупают этим. Нельзя себе представить, чтобы Л. Толстой, Тургенев или Блок согласились быть государственными людьми.
Несколько лет тому назад Тихонов написал целую книжку стихов (она у меня есть) о Тито и Югославии и надеялся получить за нее Сталинскую премию. Ан не тут-то было. Сталин предал Тито остракизму [вернее, анафеме]. Тихонов, конечно, не пикнул, только очень испугался. Но, кажется, [для него] сошло благополучно.
На днях произошло очень многозначительное событие.
