Заподозрили невестку. Сын, прилетевший по вызову через два дня, не пытался отклонить этого подозрения, т. к. невестка с матерью не ладили. Затем подозрения пали на приходившего к ней в тот вечер какого-то управдома. Почему затем заподозрили Вусковича, я не поняла. Или следователь это пропустил, или я не расслышала. Подробности следствия очень интересны, но на этом не стоит останавливаться. Вускович был совсем юн, его должны были через несколько дней призвать в армию. Его компания состояла из молодежи: рыжий парикмахер Меерович, Сашка Сёмова и Машка Корсунская, девицы с несколькими судимостями в прошлом. Отец Вускович, театральный художник, давно уже бросил жену и жил с другой. (Теперь с Юнович.) Мать также была не на высоте. Убитая хорошо относилась к мальчику, он жил в одном доме с ней, двумя этажами выше. В день убийства он встретил ее во дворе и попросил разрешения прийти к ней вечером проститься (перед отъездом в армию) с любимой девушкой и товарищем. «Вы только приготовьте чай, а мы принесем пирожные». Вечером они пришли втроем, Вускович, Меерович и Сёмова. Девица была очень хорошо одета, с маленьким кожаным чемоданчиком, в котором находился молоток для вытаскивания гвоздей, с острыми концами. Девица, придя, помыла руки, и хозяйка нагнулась, чтобы открыть комод, достать ей полотенце. Сёмова подала молоток Вусковичу со словами: «Бей». «Не могу», – ответил он. Меерович тоже не решился, и Сёмова ударила женщину по голове. «Детки, что вы делаете?» – вскрикнула та и упала. Сёмова покрыла ее одеялом и начала избивать по голове.
Взяли они 2000 рублей денег, серьги, несколько гарнитуров белья и несколько плиток шоколада! Кутили в «Европейской», в «Астории». Корсунская с гарнитурами уехала в Ригу, а Вускович в Литву, где и были арестованы.
Другие следователи говорили о ловких мошенниках, один же о том, как осторожно надо вести следствие и не всегда верить кажущимся неопровержимыми уликам.
Объявили перерыв после рассказа о деле Вусковича. Я почувствовала себя совсем разбитой и не была в состоянии слушать дальше. Когда я вышла, у меня зуб на зуб не попадал, я дрожала, как в лихорадке. Увидала Неву, всю розовую, жемчужную. Думаю: пойду на набережную, погляжу, полюбуюсь, авось эта красота успокоит меня. Нисколько. Я даже не могла смотреть на воду. Повернулась и быстро пошла домой.
16 июня. Сегодня получила наконец ответ от Е.М. Тагер после того, как я послала директору завода, где она работает, телеграмму с оплаченным ответом, будучи уверена, что она умерла. Она мне пишет: «Честное слово, из-за Вас только, чтобы Ваша добрая инициатива не пропала даром и чтоб не зря Вы беспокоились и беспокоили Н.С., я наконец заставила себя написать это заявление».
Вот выписки из него: «Фактически следователь Лупандин Н.Н. и его помощники (один из них молодой человек, Дьяченко, вел допрос в совершенно пьяном виде) не пытались предъявить какие-либо конкретные, изобличающие меня матерьялы. Вся энергия этих людей была направлена на то, чтобы любым способом добиться подписи под так называемым “Сознанием”. В этих целях был развернут целый ряд приемов противозаконного и антисоветского характера: в основном конвейерные 16– и 20-часовые и даже круглосуточные допросы; изнурительная (двухнедельная и больше) вынужденная бессонница, беспощадное запугиванье и другие недопустимые меры воздействия. Раздавленная этой невыносимой обстановкой, утратив душевное равновесие и самообладание, я согласилась подтвердить сфабрикованное следователем “признание” в моем якобы участии в неведомой мне контрреволюционной организации. В этом я видела единственный способ ускорить ход следствия и вырваться – хотя бы в лагерь или в тюрьму – из этой системы безудержных издевательств….только в ночь перед судом (между арестом и судом прошло полгода. –
Ввиду того, что показания Б.К. Лившица являются единственным аргументом обвинительного заключения и имеют для меня слишком далеко идущие последствия, я позволяю себе остановиться подробнее на этих показаниях и на обстановке, в которой они были сделаны.
Перед очной ставкой следователь Лупандин предупредил меня, что, если я хочу остаться в живых и еще когда-нибудь увидеть своего ребенка, я должна “ничему не удивляться и все подтверждать, так как это убедит следствие и суд в моем чистосердечии, присущем советскому человеку”. Я спросила прямо в лоб: “Значит, чем больше я на себя наговорю, тем меньше мне дадут?” Следователь подтвердил это чудовищное положение. А моему затуманенному сознанию оно представлялось правдоподобным.
Во время очной ставки Б.К. Лившиц, пробывший до этого целый год в описываемых условиях следствия, производил удручающее впечатление. Его тон, выражение лица, поведение – все указывало на острое нервное расстройство, а может быть, и душевное заболевание.
