Дневник. Том 2 полностью

Доживем ли мы до 18 брюмера? И почему сваливать все на одного Сталина? А при Ленине? Позорные заградительные отряды[761], позорнейшее, чудовищное умерщвление царской семьи в подвале…[762] Не стоит вспоминать. [Расстрел Гумилева, вел. кн. Николая Михайловича, высылка двадцати двух профессоров-философов и филологов[763].]

Я считаю, что вся эта комедия бестактна и неприлична.

Только что обыватель немного успокоился, остался очень доволен их внешней политикой и стал забывать о прошлом. А теперь обыватель потрясен: кому же верить? Тридцать лет вы нам твердили с утра до ночи: великий, премудрый, гениальный стратег, величайший полководец, корифей науки, добрейший, милейший… и вдруг оказалось все наоборот. Почему я должен вам верить, никто же за вас не поручится.

А дети, молодежь: «Вперед мы идем и с пути не свернем, потому что мы Сталина имя в сердцах своих несем. За родину, за Сталина» и т. д. («Марш нахимовцев»[764]).

Нехорошо. Сами себе могилу роют. Нехорошо и неумно. Вся та же унтер-офицерская вдова[765].

Но та секла себя камерным образом, а это сечение в мировом масштабе. Неужели они этого не понимают, считают, что обеляют себя, выправляют партийную линию, чтобы скорее прыгнуть в коммунистический рай? Дурачки.

Пришла сегодня молочница Софья Павловна. «Я, – говорит, – совсем расстроена. Кому же верить?»

А Запад скажет: 38 лет вы нас уверяли, что у вас свободнейшая страна в мире, а оказывается, что у вас лагеря не хуже гитлеровских, с той разницей, что там глумились над врагами, а вы уничтожали своих.

13 марта. В воскресенье 11-го мы с Соней поехали к Толстым посмотреть крошек Танечку и Шуру. Они всю зиму прожили с няней на даче в Комарове, и скоро Наташа опять отвезет их туда же. Девочки прелестные. Тане нет еще 5 лет, она читает и пишет печатными буквами. Никита был дома. Он совсем иначе смотрит на письмо Хрущева. Он находит, что это выступление очень умно, острие его направлено на коммунистическую толщу, на создавшиеся за долгое сталинское царствование традиции лжи и лести. На коммунистах эти традиции затвердели, как гудронированные дороги, их не пробьешь. Говорят, будто бы, когда Хрущев читал это письмо на партийном собрании, кто-то передал ему записку: «Почему же вы молчали?» После доклада Хрущев спросил: «Кто прислал эту записку?» Молчание. «Ну вот, вы сами и ответили на свой вопрос».

Никита очень умен и остроумен, но его доводы меня не убедили.

Вернувшись домой, нашла письмо от Е.М. Тагер. 7-го ей сообщили в Верховном суде, что она полностью реабилитирована[766]. Два года прошло с момента подачи заявления. Восемнадцать лет человек провел за бортом жизни.

Реабилитировали Тухачевского и всю группу военных, расстрелянных вместе с ним[767].

Елена Михайловна пишет: «Умерщвленных товарищей не вернешь, но я счастлива, что дожила до отмены клеветы, тяготевшей над их памятью.

Знаете, как называют нашу эпоху? Поздний реабилитанс».

На это я ей написала: «К “Сказаниям князя Курбского” приложен Синодик Ивана Грозного. В кормовых книгах Кириллова монастыря отмечено: “В субботу Сыропустную, по опальных, избиенных, потопленных и сожженных, с жены их и чады и домочадцы. А имена их писаны в Синодике. Панихиды поют собором. Даянiя по них царя и великого князя Иоанна Васильевича в двух дачах две тысячи двести рублев (1585 г.). Царь и государь и великий князь Иван Васильевич всея Русии прислал в Кириллов монастырь сие поминание и велел поминати на литиях и на литургиях и на панихидах, по вся дни в церкви Божии”» (По двум синодикам 3248 душ в одном Кирилловском монастыре.) Я добавила: следовало бы и теперь составить такой синодик, даже и не давая денег на поминание.

14 марта. Вчера заболело, вернее куда-то провалилось, сердце, и я уложила себя в постель. Вчера даже читать не могла от слабости. Сегодня уже лучше.

Перечла переплетенные папой Васины письма во время плаванья на «Авроре» с эскадрой Рождественского[768]. «Аврора» была интернирована в Маниле [после боя], и Вася лежал в прекрасном госпитале Кавитэ[769]. О Цусиме он не пишет. Кончая первое письмо из госпиталя, он говорит: «Мне стыдно, что я до сих пор не отправил ни одного письма, но, клянусь, не мог. Мог физически, но так не хотелось писать, так тяжело, так противно, я не умею выразить про все то, с чем так сжился, что было так дорого, во что так хотелось верить и оно погибло все, без остатка. Я доволен, что я ранен, не из какого тщеславия, а просто потому, что физически прочувствовал ту глубокую рану, которую мы получили».

Было ему тогда 22 года.

Там же копия приказа Рождественского о Васе и Вырубове и два приказа о награждении Саши Георгиями 4-й и 3-й степени в марте и июле 1915 года на Черном море. Уж правда, я могу гордиться своими братьями.

Я должна с ними повидаться.

25 марта. Из письма Анны Петровны Остроумовой-Лебедевой к Клавдии Петровне Труневой из Железноводска 11 июля 1932 года.