Новый закон «О мерах борьбы с расходованием из государственных фондов хлеба и других продовольственных продуктов на корм скоту»[785]. Можно подумать, что те, кто писал этот закон, прожили с 17-го года на Марсе и не знакомы с нашей жизнью и правительственными постановлениями. Говорят о сельхозналоге 53-го года[786], забыв, что его на другой же год отменили[787]. Но лучше всего: «Вместо того, чтобы позаботиться о заготовке кормов путем
И все та же ложь: «Этот проект получил одобрение трудящихся», – трудящиеся требуют закрытия церквей, смертную казнь и т. д.
Софья Павловна (молочница) рассказывала, что рабочие были возмущены проектом закона и посылали в Москву коллективные заявления.
А теперь ходят слухи, что цена на излишек жилой площади будет очень повышена. «Вы жалуетесь на тесноту – вот, пожалуйста, on vous serre la vis[788] – уплотняйтесь». А направо и налево шлем пшеницу, деньги.
Господи!
Заплакал бы Христос, увидя, что сталось с крестьянством, с Божьими церквами, с замученными.
Господи помилуй.
14 сентября. Платила в инкассаторском пункте за свет и газ. Немолодая женщина в платке разговорилась с кассиршей: «Вы из Новгорода, хороший город, а я смольнянка». Я к ней подошла. «Вы из Смоленска? Что там уцелело после немцев?» – «Ох, ничего, гладкий пол. Разрушено, разрушено, и не узнаешь улиц. А собор на горе самой уцелел. К нему ворота, а на них образ Иверской Божьей Матери, так и ворота, и собор уцелели, и все дома вокруг. От старинных стен самая чуточка осталась.
Сама я из Гривы, так наша деревня называлась; надо мимо Княжнина идти, богатое имение Хомякова, туда большая березовая аллея вела. Пошла я туда, захотелось родину посмотреть. Идет народ навстречу, спрашиваю, как пройти. Вот, говорят, иди по этой тропинке, только тут все ямы да рвы, но в сторону не отходи, заминировано. Уж и впрямь, все ямы да рытвины, еле дошла. Ищу нашу избу, одна труба осталась. Села я на завалинку и заплакала. Подошла старушка. Я ее спрашиваю, не знает ли она, не осталось ли кого-нибудь из этой семьи. Никого не осталось – кого немец угнал, кого за партизан расстреляли, кто сам помер.
Напилась я у старушки чаю, присела опять у нашей избы, поплакала и назад пошла. По всему Днепру богатейшие были имения, и все разрушили немцы, все церкви взорвали».
С 18 по 27 августа я прожила в пустующей комнате на даче Зои Лодий. Звала она меня на июль и август, пока они с Тамарой Сергеевной уезжали на юг, да я все ждала Васю, да и денег не было. Он приехал в конце июля, прожил две недели с лишним, я поделилась с ним мебелью и книгами, которые он отправил в Новосибирск. Приезжал он с Соней и Любочкой. Тяжелый у него характер.
Жила в Репине и при малейшем проблеске сносной погоды шла к морю. В один очень ветреный день я долго сидела у моря, глядела на волны с белыми гребнями. Ко мне подошла молодая женщина лет 30 – 35, с удивительно милым лицом. Ветер, гнавший волны на Ленинград, ее очень пугал, как бы не было наводнения. Недавно она видела во сне плащаницу Божьей Матери, плывущую по Неве. Видела и саму Богородицу, и Николая-угодника.
Оказалось, что она тоже из Смоленской губернии, из-под Хмелит. Хмелиты – большое имение, принадлежавшее «графу» Волкову, как его в шутку величали, потому что он был женат на богатой графине Гейден. А в начале XIX века оно принадлежало А.С. Грибоедову, и в Вяземском уезде сохранилось предание, что Грибоедов, очень любя цыган, вывез откуда-то несколько семей. Этим объясняли большое количество оседлых цыган в Вяземском уезде.
Немцы тоже там похозяйничали. Находились такие люди, которые им доносили на своих, – под расстрел. В соседней деревне, где жили ее тетка и двоюродная сестра, всех крестьян загнали в одну избу и должны были сжечь. Они это часто делали. На печке сидел четырехлетний сын сестры. Он, не переставая, весь тот день, что они ждали смерти, твердил: «Господи, помилуй, Господи, помилуй». Никто понять не мог, откуда он это взял и как у такого малыша хватает сил молиться. Уж по его ли молитве или так просто, но немцы их не сожгли и ушли. Рассказала она, что работала грузчицей и сорвала себе почки. Лежала в больнице, а сейчас живет в санатории. «В нашей палате четверо, одна еврейка. Она увидала на мне крест: “Зачем вы носите крест, надо снять, теперь нельзя носить кресты”. А я ей говорю: “Всегда носила и буду носить”. Часто хожу причащаться, этим только и живу. Советуют мне в монастырь идти».
Больше всего люблю встречать крестьян. У них свои мысли и свои слова.
