С.В. жил в санатории, А.П. на частной квартире. «…Я не против пожить с ним врозь, уж очень я последнее время в подчиненном положении (сама виновата), я от него тоже отдохну ‹…›; крепко тебя целую и благодарю тебя за твою любовь ко мне. Я так дорожу твоей любовью, особенно когда я в унижении; ты меня любишь несмотря на то, что я гораздо ниже, чем ты обо мне думала. Простая, глупая женщина, устроившая себе идола и страдающая, когда он фыркает и небрежничает.
Душенька, люби меня, я хотя и стара, а ужасно нуждаюсь в ласке.
Твоя навсегда Ася»[770].
Милая, милая Анна Петровна. И на ее пути были шипы. Чем дальше я читаю ее письма, тем все больше люблю ее, ее нежную любящую душу.
1 апреля. Скончалась Леля. Умерла она почти скоропостижно, проболев часов пять. Кровоизлияние в мозг – и сразу же отек легких.
Телеграмму получила я накануне похорон, уже под вечер. Соня и Наташа лежали в гриппе. У Сони тогда было 39.8, мне казалось, что она уже при смерти. И денег ни копейки. Деньги, конечно, можно было занять в разных местах, но как оставить больных? Я позвонила в Москву, говорила с Надей и Любой – и не поехала. Мне очень больно, что я раньше не могла съездить все из-за того же безденежья, что не повидалась с ней перед смертью. Больно еще и то, что из-за этого Леля умерла, ничего не зная о судьбе Феди и братьев. Получив осенью первое Васино письмо, в котором он писал обо всех них, о том, что жизнь Феди вполне благополучна, я переписала его и послала Леле. Надя же ответила, что доктор запретил Леле всякие волнения, как печальные, так и радостные. Под этим предлогом Леля осталась в полном неведении о судьбе сына.
Я думаю, что Надя да и все они главным образом испугались «сношений с заграницей», которые, увы, и в самом деле могли бы повредить Наде по службе ввиду ее ответственного положения на военном заводе. On est très et même trop susceptible chez nous[771].
Леля – это целая эпоха нашей с Васей юности. Она была на 12 лет старше Васи и на 9 старше меня.
6 апреля. Карамазовщина – от Васьки Буслаева. Очевидно, в крови. Митя Карамазов тоже бы искупался голым телом в Иордан-реке, в пьяном виде или сорвавшимся, летящим в пропасть от исступления.
Утром думала. Наши великие писатели не любили умных, пожалуй, вернее, высокоразвитых женщин. Грушеньку Достоевский больше любит, чем Катю[772], Гончаров Агафью предпочитает Ольге[773], Толстой обожает Наташу: «Он (Пьер) испытал то редкое наслаждение, которое дают женщины, слушая мужчину, – не умные (курсивом) женщины, которые, слушая, стараются или запомнить, что им говорят, для того, чтобы обогатить свой ум и, при случае, пересказать то же или, при случае, приладить рассказываемое к своему и сообщить поскорее свои умные речи, выработанные в своем маленьком умственном хозяйстве» («Война и мир»)[774].
23 апреля. Вырвалась и второй день отдыхаю у Нади. Я очень люблю и ее, и Любочку. Тяжелая на их долю выпала юность, и, конечно, приходится признаться, что эту их юность и молодость испортила Леля, их родная мать. Как можно было в 18-м году переезжать в Вязьму, центр нашего уезда, где Леля была одной из самых богатых землевладелиц, помещиц? Это было абсолютное недомыслие. Шуру там арестовывали два раза.
Надя не может без горечи и содрогания вспоминать, как ей трудно было там найти работу. Поступит куда-нибудь, и очень скоро увольняют: фамилия их была слишком известна. С 17 лет, а Люба с 14, стала работать, Тиморевы, оставаясь в Петербурге, дали возможность дочерям кончить гимназии, Гуля кончила университет. Жили в своем кругу. Я этого не могу Леле простить даже и теперь, после ее смерти. Мне было больно и стыдно перед самой собой, что я так почти равнодушно отнеслась к ее смерти. Я корила себя и не понимала причину этой своей холодности к человеку, которого я так прежде любила. Но потом поняла. В 53-м году, когда я приехала сюда с Соней с страшным беспокойством о Лелином здоровье (у нее было воспаление легких), я не нашла прежней Лели, и это было очень больно. Уже начинался старческий маразм, который в течение следующих лет все прогрессировал. Она, видимо, умерла для меня уже тогда.
Ее очень любили в их доме, где она прожила с детьми 33 года. Жильцы их нижнего этажа, пролетариат, принесли огромный венок. Сашенька Грачева до сих пор плачет, когда говорит о милой Елене Федоровне. Леля была очень отзывчива и всегда чем могла помогала им всем, входила во все мелочи их жизни, они изливали ей все огорчения и скорби своей невеселой жизни. Некий Коля, молодой человек, бывший бандит, сосед их, стоял на панихиде и плакал.
А у меня вот сердце точно окаменело – простить себе этого не могу. Только смутно догадываюсь. Когда я вспоминаю буржуазно-сенаторскую обстановку у Лели на Таврической улице, très cossue[775], где было десять или двенадцать комнат, не считая комнат для прислуги, и сравниваю с нищенской Надиной обстановкой, мне больно становится. Два стула, кровать с выпирающими пружинами, старая оттоманка, кухонный столик для Ксениных учебников – это все.
