Ей все советуют довести это до сведения месткома или парткома «Ленфильма». Она мне рассказала свою жизнь с начала войны. Первый год блокады она с детьми провела здесь. Голодали, Володе было 5, 6 лет, дочка одна чуть постарше, другая уже подросток; младшие к лету 42-го совсем ослабели, только старшая держалась на ногах, эвакуировались. Взять с собой она ничего не могла, мальчика надо было на руках тащить. Приехали на место. Менять было нечего. Плохо было. Потом ее вызвал брат в Сибирь, он занимал там хорошее положение. Тут она отдохнула. В Ленинграде их ждала нищета. У них прежде был свой домик, его разобрали на дрова, угла не было. Поступила уборщицей в общежитие, там стали жить. Встала на учет, получила комнату. Кто-то дал стол, другой кровать, три стула. Дочки вышли замуж, у них дети, живут небогато, помочь не могут. Володя кончил 7 классов, учиться не захотел дальше. Читать любит, стал осветителем. Но свое общество ему не нравится, любит театр, кино, льнет к интеллигентам. Он давал свою зарплату матери на питание, теперь больше она от него ничего не получает. Очевидно, все идет в Наташину бездонную пропасть. Она как-то сказала Пете: «Ты ешь поменьше, ведь это нам на четырех!» (Это было, когда Соня еще считалась членом семьи.)
9 октября. Я совсем тот еврей из еврейского анекдота, который пожаловался раввину на тяготы жизни[797]. Я никому не жалуюсь, кроме тетради, но тяжелый груз на моих плечах продолжает все увеличиваться. Вчера Наташа заявила, что отказывается от Сонечки окончательно, не будет ее кормить. «Но ведь у меня нет денег…». – «Это меня не касается, вы из нее сделали воровку (!), вы повинны в моем разводе» и т. д.
У них был готов довольно обильный обед, но Наташа даже булки мне не дала для Сони.
20-летний амант. Вполне понятно, что надо удалить 17-летнюю миловидную дочь с его горизонта.
А «воровство» заключалось в том, что, не имея никаких приличных, вернее не дырявых, ботинок, Соня взяла третьего дня вечером материнские туфли, не спросив разрешения. Как я вывернусь, не представляю.
Мать вдобавок настраивает Петю и против Сони, и против меня. И какими только словами она не обзывает свою дочь. Просто страшно. Но такой исход наилучший.
Все это время, т. е. с 22 августа, когда Наташа привезла своего юнца, Соня терпела постоянные оскорбления. Наташа очень ухаживает за мальчиком, готовит и завтраки, и обеды, и несет все в свою комнату, где обедают с Петей втроем. Затем остатки приносятся в кухню, Соня может обедать. А иногда и ничего не выносят. Я как-то спросила: «А Соню вы будете кормить?» – «Я думала, что вы ее покормите».
Чтобы оправдать такое отношение к Соне, на нее возводились всякие поклепы. Она, дескать, взяла какую-то книгу, какие-то мужские плавки! И т. д. А между тем, стоит Соне купить себе или получить в подарок, мать тотчас же у нее все отбирает без возврата. Отобрала сумочку, серебряный кустарный кавказский браслетик, подарок А.В. Калашниковой, брошку. На заработанные в Пскове деньги Соня купила чулки капрон – взяты. Васина жена подарила хорошенькую шерстяную вязаную жакетку. Наташа сказала Кате: «Как это у Сони будет такая кофточка, а у меня нету» – и взяла. Но тут уж я попросила отдать, сказав: «Неужели вам приятно носить жакетку Васиной жены?» – «Ах, я и не знала!» И кофточка была возвращена.
Теперь у Сони будет жизнь без постоянных оскорблений. Нет матери, ее никогда и не было. Как это тяжело. Хоть бы мне дожить до поступления Сони в университет. Хоть бы мне заключить хороший договор! Не на 260 же рублей моей пенсии я смогу жить с нею вдвоем. Соня была в полном смысле униженная и оскорбленная[798], она молчала; раз сказала: «Да, они там неплохо “рубают”» (современное арго, означает: «едят»).
Теперь все ясно, что будет у меня, то будет и у нее.
11 октября. Сейчас мне чуть дурно не сделалось. Получила от Юрия 500 рублей. Когда меньше всего ожидала помощи.
Думала, soeur Anna, soeur Anna, ne vois tu rien venir, но нечего и не от кого было ждать. И вдруг спасение. Когда я сегодня утром говорила Соне: «Как быть, как быть?» – «Бог и птичку в поле кормит», – ответила она. Слава Тебе, Господи. От неожиданности сердце захолонуло.
Этот дар под воздействием Абрама, конечно. На днях ко мне заезжал В.В. Пушков и конфиденциально спросил, присылает ли мне Ю.А. «Видите ли, – сказал он, – Ашкенази помирился с Юрием Александровичем, просил меня узнать, помогает ли Шапорин вам, так как он может теперь на него повлиять».
В другое время я бы, пожалуй, отказалась, но сейчас, с ребенком, да еще взрослым, на руках, я этого сделать не могу.
Сразу же пришлось купить Соне туфли.
18 октября. В октябре, 4-го, я смотрела «Marie Tudor»[799] au Théâtre populaire[800].
